advertisement
Н.С. Розов
ФИЛОСОФИЯ И ТЕОРИЯ
ИСТОРИИ
Книга первая
ПРОЛЕГОМЕНЫ
и др.). Дается обзор современных альтернативных взглядов на периодизацию
всемирной истории, предлагаются новый вариант периодизации, концепции
социальной онтологии, модели динамических стратегий, базовых факторов социальной эволюции. Рассматриваются проблемы современного кризисного
развития философии и факторов изменения долговременной значимости философских проблем, идея помологического синтеза социальных наук на основе
интеграции накапливаемых проверяемых теоретических результатов.
Для философов, историков, социологов, представителей других социально-гуманитарных наук. Может использоваться в учебном процессе вузов по
социально-гуманитарным направлениям и специальностям, а также при подготовке
аспирантов.
ББК 63.3(0);
60.58.0; 71.0; 87.3
Издание осуществлено при
финансовой поддержке
Федеральной
целевой программы
«Государственная
поддержка интеграции высшего образования и фундаментальной науки на
1997— 2000 годы»
ISBN 5-94010-127-5 © Центр «Интеграция», 2002
Москва · «Логос» · 2002
P65
Розов Н.С.
Философия и теория истории. Кн. 1. Пролегомены.
Логос, 2002. - 656 с.
ISBN 5-94010-127-5
Излагаются основные идеи и предварительные результаты исследований
по философии истории, теоретической истории и макросоциологии. Проводится философское обоснование теоретической истории как самостоятельной и перспективной дисциплины, раскрывается взаимоотношение теорий,
парадигм и исследовательских программ, приводятся наиболее яркие и плодотворные подходы, результаты исследований по теоретической истории в современной зарубежной науке (Р. Карнейро, Р. Коллинз, Т. Скочпол, А. Стинчкомб
Предисловие
Три направления мышления в современной России
Начало XXI столетия в России - время надежд и разочарований, тревоги и горечи, поиска духовных опор и ориентиров. Социальные и политические потрясения положили конец ясности во всех
станах мировоззрения и идеологии. Ситуация мировоззренческой
неопределенности и социальной тревоги располагает к
появлению широкого веера возможностей мышления, но пока все
имеющееся разнообразие поисков и подходов можно
сгруппировать в три основных мыслительных направления.
Традиционалистское направление удручено коррозией
идеалов и ценностей, полная противоречий современность
представляется ведьминым шабашем. Направление взыскует
утерянную ясность, но для надежности обращает взор только назад
— к временам, когда, как представляется, имела место ясность. Это
путь так называемого возрождения традиций. Возрождают
русскую религиозную философию, гегельянство, платонизм и
неоплатонизм, а в социальной и политической философии
становятся вновь популярны российская имперская идеология,
государственное православие, марксизм, «очищенный от
ленинизма»/ленинизм, «очищенный от сталинизма», и т.п.
Занесенный парижским ветром в нашу столицу, уже с восторгом
неофитов подхвачен в городах и весях России новомодный антирационализм. Данное направление исходит из того, что крах прежних
ясных постулатов и принципов означает дискредитацию самой идеи
последовательного, логического, рационального мышления. В истории философской мысли такой откат происходит не в первый и,
видимо, не в последний раз. Достаточно вспомнить Тертуллиана,
Паскаля, Шопенгауэра, Ницше, Шестова. И сейчас вновь в моде1
разговоры о том, что «исчисляющее» или «колонизующее» мышление умерло, гибнет или должно быть повержено, а все попытки
мыслить логически строго, последовательно, ответственно означают откат назад или даже эксгумацию покойника. Чтобы покрепче
ПРОЛЕГОМЕНЫ
утоптать эту могилу, на ней устраиваются разного рода мистикоэзотерические, психокосмические и постмодернистские пляски.
Еще одно направление — рационалистическое, но не традиционалистское, занимает невыгодную, непопулярную позицию, оно не
так заметно и шумно, как первые два, но сохраняет достаточно сильные позиции в среде академической и вузовской науки. (Достигли
своего «акме» люди, чье мировоззрение формировалось в период
«оттепели» и в одной из немногих ниш относительно свободного
философского мышления в «морозные 70-е» — в области логики и
методологии науки.)
В мировой науке к этому направлению следует отнести традицию
кибернетического, системного, — функционалистского подходов, которые не погибли, но, болезненно пережив избавление от иллюзий
50-70-х годов, отошли в тень, глобально-экологические исследования, начатые под эгидой Римского клуба, анализ мировых систем,
некоторые версии цивилизационного подхода, геополитики, теории
социальных изменений, социальной эволюции, хаоса и порядка и др.
Если говорить об именах, то назвать нужно, прежде всего, И. Пригожина, И. Валлерстайна, А.Г. Франка, Ч. Тилли, Р. Коллинза,
Дж. Модельского, К. Чейз-Данна, Т. Холла, Д. Уилкинсона, Д. Широ, М. Манна, С. Сандерсона, Г. Снукса. Эта традиция может быть
представлена и более известными именами предшественников.
Среди них Б. Рассел, Р. Коллингвуд, П. Сорокин, К. Поппер, Б. Малиновский, А. Кребер, Л. фон Берталанфи, К. Боулдинг, Ф. Бродель.
В современной отечественной науке, на мой взгляд, рациональное инновационное направление с успехом реализуется в работах системщиков Н. Моисеева и С. Никанорова, историка И. Дьяконова, культурологов С. Аверинцева, А. Жолковского, В. Михайлова, С. Лурье, философов В. Степина, В. Лекторского, П. Гайденко, Ю. Давыдова и др. Как
видно, это направление весьма широкое и представительное, отнюдь
не сектантское. При всей его широте и гетерогенности все же попытаемся сформулировать его внутренний объединяющий принцип.
Новые проблемы требуют иных подходов мышления, но не
менее строгих, рациональных, ответственных. Прежнее мышление формировалось в контексте старых проблем и было им адекватно (когда более, а когда менее). В мышлении прошлого не
найти никакого «философского камня» - панацеи на все случаи^
жизни, и волшебных палочек-выручалочек. Безнадежны попытки вернуться к «незамутненной истине прошлого», очистившись
от «скверны» традиционных или новейших наслоений. В то же
ПрелисАОвие
время бесперспективно играть с мыслительным наследием в досужие пасьянсы, объявив его набором «дискурсов» и раскладывая их элементы в новые комбинации. Мыслительную традицию
необходимо воспринимать всерьез, черпать из нее идеи, но никогда не отказываться от сомнения и критики. Только при освоении этого интеллектуального потенциала могут появиться действительно новые и адекватные нынешним проблемам подходы
мышления.
В данной работе выбрано третье, наиболее трудное, нередко
идущее против течения и, возможно, неблагодарное направление
ответственного рационализма.
Почему философия истории? Россия или мир?
В выборе предмета, разумеется, повинен субъективный интерес
автора, однако и он не случаен. Россия продолжает переживать очередной переломный период. Все аспекты жизни общества (политика, экономика, право, культура, труд, мораль, информация, многообразие институтов и отношений) значимы в этом переломе, но
адекватным для анализа является только масштаб истории. Вместе
с тем здесь нас интересуют не столько достоверность отдельных
фактов и последовательность событий и даже не выявление конкретных причин явлений, сколько сцепление, общая направленность,
смысл тенденций развития мировой и российской истории. Интересует также будущее, заниматься которым историкам заказано. Вот
почему данная работа посвящена философии и теории истории, а
если учесть выбранное третье направление мышления, то строиться будет рациональная философия истории в тесной связке с теоретической историей.
Всеобщий характер философского мышления требует расширения рамок анализа. Существуют история России, история Сибири,
история Москвы и Петербурга. Наряду с историями каждой нации
и государства активно пишутся истории городов, провинций (областей, губерний, земель, кантонов, штатов и т.д.), имеются истории отдельных сел, деревень, даже домов и семей. Однако не может
быть философии истории России, равно как философии истории
Турции, Китая, Бразилии или США, философии истории Франции,
Англии, Германии или Италии. В принципе «национальная» философия истории - это не меньший абсурд, чем философия истории
Сибири, Нечерноземья или Чукотки, философия истории Швабии,
Уэльса, Бургундии или Алабамы.
ПРОЛЕГОМЕНЫ
Философия истории может быть только философией всемирной истории, а составными частями последней выступают частные
истории разных цивилизаций и стран, городов и провинций.
Как же быть тогда с почтенной отечественной историософской
традицией П. Чаадаева, славянофилов, К. Леонтьева, Н. Данилевского, В. Соловьева, Н. Бердяева (разумеется, список далеко не полон)? В трудах авторов этого ряда, как правило, можно выявить совмещение нескольких слоев: философско-культурологическое осмысление истории России, варианты схем философии всемирной
истории, центрированной на России, элементы славянофильской или
западнической, имперской, теократической или иной идеологии.
Рассуждения об особой (например, нравственно-религиозной)
миссии своей страны, идеи национальной центрированности всемирно-исторического процесса отнюдь не являются специфически
российским изобретением. Издавна они в не меньшей степени были
характерны для древних восточных империй, Китая, Рима, Византии, Персии, Турции, Франции, Великобритании, Германии, а с
недавнего времени — для США и Японии. Поговорив с иным поляком или грузином, можно с интересом обнаружить, что все глубинные причины и силовые линии всемирной истории неизменно сходились в одном центре — соответственно в Польше или Грузии. Уже
упоминавшийся выше Иммануил Валлерстайн, основатель анализа мировых систем, обсуждавший эти проблемы с представителями
десятков стран мира, утверждает, что эксклюзивизм (идея собственной национальной исключительности и «особого пути») есть явление типическое, чуть ли не повсеместное.
Вопрос о том, центрирована ли в действительности всемирная
история на той или иной стране, оставим пока открытым, согласимся только, что философия истории должна относиться ко всей
истории человечества, но не к истории одной страны (по любопытному совпадению всегда собственной страны автора). В то же время нельзя отменить особый интерес философа истории и большинства его читателей к осмыслению собственной национальной истории, поэтому специальный разговор о России, конечно, будет, но в
контексте общего философского исследования всемирной истории.
Глобализация пространства и времени
Современный глобальный кризис также требует специального
философского и теоретического осмысления процессов большой
Предисловие
истории, начинающейся с палеолита и неолита, когда произошли
принципиальные трансформации в отношениях между природой и
одним из биологических видов - становящимся человеческим родом. Наряду с содержательным контекстом следует иметь в виду и
символическое значение приближающейся календарной вехи.
Только что прошел XX век, теперь о нем будем учиться говорить как о прошлом веке, учиться осознавать себя людьми третьего
тысячелетия. Какими бы рационалистами мы ни были, а магия цифр
действует, тем более нерационально не учитывать массовость и мощь
этого воздействия на общество.
Интерес к философии истории уже велик, он будет расти дальше
и отнюдь не сводится к гипнотическому действию круглых дат. Общеизвестно, что в настоящее время неуклонно и большими темпами
идет экономическая, технологическая, экологическая, информационная интеграция мирового пространства. Эта глобализация пространства не может не притягивать мышление. Разум же устроен так,
что путь, проложенный в одном направлении, непременно будет опробован во всех смежных направлениях. Поэтому осмысление глобализации пространства неминуемо усиливает интерес и тягу к осмыслению глобального времени — времени всемирной истории.
Императив мировоззрений будущего - учитывать как аспект глобального пространства (хотя бы для спасения от экологических и геополитических опасностей), так и аспект глобального времени, хода
истории человечества. Понять свое место и предназначение в мире и
истории - таков будет важнейший мировоззренческий запрос новых
поколений. Именно ответом на этот вызов должна стать рациональная философия истории, тесно связанная с теоретической историей.
Ни одна, ни несколько книг такую задачу не решат, в лучшем случае
может быть прочерчен путь к решению и дан его общий абрис.
Представленные в этой книге опыты потому и названы так,
что не претендуют на сколь-нибудь законченное и систематическое представление проблематики. Скорее это попытка с помощью демонстрации ярких успехов, достигнутых в мировой мысли последних десятилетий, собственных усилий в проблематизации и концептуализации сложной области философии и теории
истории, показать возможности открытия новых интеллектуальных перспектив.
7.7. Обоснование проблематики
3. В каком направлении, как и почему движется история?
4. В чем состоит смысл истории?
5. Каковы наше место, роль и предназначение в истории?
Далее этим вопросам будут сопоставлены соответственно проблемы динамики истории, структуры истории, хода истории, смысла истории и этико-практического самоопределения в истории.
Глава 1
НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ
ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
1.1. Обоснование проблематики
Ί. 1.2. Источники и мотивировки вопросов
Предлагать вопросы еще не значит спрашивать.
Предложить вопрос может и попугаи.
И, в известном смысле,
все люди на девять десятых попугаи.
Лев Шестов
L Ί. 7. Пять простых вопросов
Для ответа, который невозможно высказать,
нельзя также высказать и вопрос.
Тайны не существует.
Если вопрос вообще может быть поставлен,
то на него можно и ответить.
Людвиг Витгенштейн
Вопросы к философии истории фиксируют внешний познавательный интерес к ее результатам. Книги по философии истории предназначены не только и не столько для самих специалистов, преподающих
эту или смежные дисциплины, ведущих исследования по той же тематике, сколько ддя неспециалистов — всех тех, кого из личностных,
мировоззренческих, культурных, социально-политических или иных
мотивов интересуют общие, философские аспекты истории.
Таким образом, вся работа философии истории может быть представлена как производство неким цехом профессионалов (вспомним идею «цеха поэтов» в России 1920-х годов) «продукции» по удовлетворению интересов потребителей-непрофессионалов. Наряду с
этой «конечной продукцией» — философски и научно обоснованными ответами на вопросы об общих аспектах истории - существуют и
внутренние «цеховые» методы, технологии, «секреты мастерства»,
а также свой профессиональный язык. Каковы же эти «внешние
запросы» к «продукции» философии истории?
Попробуем вместить это весьма широкое и чрезвычайно размытое поле интересов в несколько, по видимости, простых вопросов:
1. Что и как вызывает события и изменения в истории?
2. На какие части (во времени и пространстве) делится история?
Вопросы, выражающие познавательный интерес «потребителей»
знания, не нуждаются в обосновании. Однако то, что зафиксированы именно такие, а не другие группы вопросов, нужно мотивировать, хотя бы с точки зрения исходных данных - источников вопросов. Научно корректным способом выявления внешних вопросов к философии истории было бы проведение серий специальных
эмпирических исследований (методами контент-анализа текстов,
анкетирования, интервьюирования и т.п.) того, что именно интересует представителей разных социальных групп в общих, философских аспектах истории. Оставим полноценное решение этой задачи
профессионалам-социологам, а здесь перечислим только источники представленных выше формулировок:
• указания на центр мировоззренческого интереса к филосо
фии истории в классических трудах (Вико, Вольтер, Руссо, Тюрго,
Кондорсе, Гердер, Кант, Гегель, Фихте, Маркс, Риккерт, Шпенглер, Тойнби, Ясперс и др.), поскольку через авторитет классиков,
институализацию их идей в каналах образования, книгоиздатель
ства, массовой информации формируется в основном интерес не
профессионалов к той или иной области мышления;
• обобщение интереса к философским вопросам в современ
ной, прежде всего российской и западной, публицистике, научных
и околонаучных дискуссиях;
• обсуждение вопросов философии истории в Интернете, где ав
тором проводится постоянно действующая международная телекон
ференция по философии истории и теоретической истории (mailing
list PHILOFHI - PHILosophy OF History and theoretical history);
10
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
• многолетний опыт игрового моделирования
политического
самоопределения различных стран в научно-образовательной про
грамме международных переговоров по глобальным проблемам в
Интернете (программа ICONS — International Communications and
Negotiations Simulations);
• личный преподавательский опыт, общение со студентами раз
ных специальностей, имеющих и высказывающих интерес к фило
софии истории;
• результаты исследования требований к социально-философ
скому знанию с точки зрения мировоззренческого самоопределе
ния как одной из главных образовательных ценностей.
Раскрытие соответствующих мотивировок вопросов не имеет
целью обосновать их полноту. Широта и разнообразие возможных
интересов по отношению к такой идейно, этически, социально,
политически значимой области мышления, как философия истории, по-видимому, не имеет границ. Речь пойдет только о значимости поставленных вопросов 1—5, т.е. об их попадании в центр пересечения интересов со стороны самых разных групп и точек зрения.
7. 7.3. Философская классика: пример К. Ясперса
В классических трудах, посвященных философскому и теоретическому осмыслению истории, указания на общее мировоззренческое (а не специально-философское) значение историософской*
проблематики либо прямо соответствуют приведенным выше вопросам 1—5, либо могут быть добавлены к каждому вопросу в качестве его конкретизации, но без принципиального расширения смысла зафиксированного в вопросе познавательного интереса. Полное
текстуальное доказательство потребовало бы непомерного объема
цитат, поэтому ограничимся лишь одним примером.
Карл Ясперс, один из последних общепризнанных классиков
философии истории, выделяет следующие моменты относительно
ее мировоззренческой значимости (номера страниц приводятся по
книге [Ясперс, 1991]):
«Цель моей книги — содействовать углублению нашего сознания
современности» (с. 28) (о нашем месте в истории, см. вопрос 5);
* Здесь и далее термин «историософский» будем использовать как полный синоним более громоздкого «философско-исторический» (или «относящийся к философии истории»). Таким образом, никаких специальных религиозных, эсхатологических и т.п. коннотаций здесь не подразумевается.
7.7. Обоснование проблематики
++
«Пребывая в истории, выйти за пределы всего исторического,
достигнуть всеобъемлющего» (с. 28) (о нашем месте в истории и о
смысле истории, см. вопросы 4, 5);
«Но можно стремиться и к сознанию единой обобщающей картины миры в ее целостности: тогда выявляется наличие различных
культурных сфер и их развитие; они рассматриваются отдельно и во
взаимодействии; постигается их общность в постановке смысловых
проблем и возможность их взаимопонимания и наконец разрабатывается некое смысловое единство, в котором все это многообразие
обретает свое место» (с. 30) (деление истории на части (вопрос 2), ее
развитие — движение (вопросы 1, 3), смыслы истории (вопрос 4);
«Мы стремимся к осознанию ситуации нашего времени. Однако эта ситуация обладает скрытыми возможностями, которые становятся зримыми лишь после своего осуществления» (с. 141) (о нашем месте в истории, вопрос 5);
«То, что человек считает возможным, определяет его внутреннее отношение к происходящему и его поведение. Условием его самоопределения является способность различить опасность и отнестись к ней с должной озабоченностью» (о нашем месте в истории,
об историческом самоопределении и о том, чему учит история — об
этико-практических следствиях знания, вопрос 5).
Итак, авторитет последнего общепризнанного классика философии истории К. Ясперса подтверждает значимость представленного состава вопросов 1—5.
7. 7.4. Современные академические интересы свидетельство Интернета
Ежедневное общение по Интернету с коллегами из многих стран
и просто интересующимися философией истории в течение нескольких лет в целом только утвердило представление об основном содержании и постоянстве запросов, фиксированных в вопросах 1—5.
Кроме почтового списка PHILOFHI, о котором подробнее будет
сказано ниже, в других телеконференциях постоянно обсуждаются
наиболее яркие последние статьи, дискуссии в мировой прессе. О
публицистике тоже будет сказано отдельно.
Что касается спектра академических интересов, то поправку
нужно сделать на философов, воспитанных в англо-американской
традиции, где по-прежнему сильны позиции аналитизма с преобладанием интереса к языку, методу, логике самого исторического
|2
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
исследования. Также крайне аморфны и плохо артикулированы
интересы множества приверженцев так называемой «континентальной философии», замешанной в основном на идеях постмодернизма — здесь в конце концов все упирается в критику любых рациональных моделей и объяснительных схем, но собственных специфических интересов и ясных продуктивных идей у этой публики так
и не удалось выявить.
Еще не задумываясь, когда и зачем это пригодится, скорее из
чистого любопытства, ориентируясь на практику других телеконференций, я стал требовать заполнения анкеты от всех желающих
присоединиться к организованной в апреле 1994 г. телеконференции — «почтового списка» по философии истории и теоретической
истории (mailing list PHILOFHI). Среди участников списка не только
философы и историки, но и писатели, журналисты, политики, преподаватели, чиновники национальных правительств и международных организаций, большое количество студентов с соответствующими мировоззренческими запросами; всего с 1994 г. через конференцию прошло более 350 человек из 40 стран. На сегодняшний день
количество участников списка составляет 230 человек, оно постоянно флуктуирует, в основном отражая циклы академического календаря, но наблюдается общая тенденция роста со скоростью примерно 30—50 человек в год.
Помимо формальных вопросов об адресах, профессии, статусе,
месте работы, анкета включает еще следующие три вопроса, направленные именно на выявление профиля интересов (в переводе с английского):
1. Ваши основные интересы в области философии истории и теоретической истории (ФИиТИ)?
2. Тема вашего текущего исследования, связанного с ФИиТИ?
3. Ваши любимые авторы в области ФИиТИ?
Посмотрим, как представлена проблематика по заданным вопросам 1 —5. Материалом для анализа служили анкеты 260 членов телеконференции (как нынешних, так и бывших) по состоянию на
февраль 1997 г.
Вопрос L Что и как вызывает события и изменения в истории?
Под эту рубрику попало 17 ответов. Это меньше, чем ожидалось,
но и немало. Приведем наиболее показательные формулировки.
• Исторические процессы, трансформация и изменения, история систем, исторические модели и предсказывающие системы.
7.7. Обоснование проблематики
13
• Законы истории (2)*.
• Роль случайности и хаоса в истории, прогрессе; инновацион
ные источники истории.
• Цивилизационные процессы.
• Воздействие технологии на общественное сознание.
• Самопроизводящая (self-generating) сложность.
• Крупномасшабные факторы истории, долговременные веко
вые изменения (сельское хозяство, индустрия, информация).
• Факторы социальной эволюции.
• Развитие теории культуры, предназначенной стать карка
сом объяснения того, как культуры формируются и изменяются
во времени.
• Приложение теорий социокультурного изменения к взаимодей
ствию между социальными системами и инфекционными болезнями.
Вопрос 2. На какие части (во времени и пространстве) делится
история?
Как ни странно, этот вопрос не волнует практически никого из
более чем двух с половиной сотен специалистов по философии истории, тех, кто готовится стать специалистом в этой области или просто
интересуется этой сферой. Пришлось выделить только пять ответов,
касающихся кросс-культурных сравнений и взаимодействий типа:
•
Кросс-культурные сравнения в рамках западной цивилизации.
Можно сделать несколько предположений о невнимании к воп
росам периодизации и структурирования истории.
Во-первых, это классическая проблематика метаистории: выделение стадий — со времен Конта, Сен-Симона, Гегеля, Маркса, Моргана, выделение культурных миров, цивилизаций в традиции, восходящей к Монтескье и Гердеру. И тот и другой подходы находятся
под столь плотным перекрестным огнем критики со стороны историков (начиная с Р. Коллингвуда, Л. Февра, М. Блока) и философов (аналитическая школа, постмодернизм), что не находится желающих рисковать.
Во-вторых, мощь и авторитет современного исторического знания, представленного в тысячах монографий, специальных журналов и академических сообществ, вероятно, препятствуют постановке
вопросов о структурировании истории, всегда имеющих оттенок
подрыва основ.
* Здесь и далее в обзоре интересов к философии истории цифры в скобках означают количество однотипных ответов от разных участников телеконференции.
14
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
В-третьих, всегда имеет место фактор научной моды: теперь занимаются «нарративами» и «идентичностями», как раньше выделяли «стадии» истории и цивилизации, а потом появятся новые научные увлечения. Разумеется, сам феномен моды также нуждается
в объяснении, и не последнюю роль, видимо, в нем играет фактор
положительного подкрепления научных поисков яркими, убедительными, «продаваемыми» результатами. В этом смысле десятки
известных вариантов структурирования истории остаются по-прежнему менее убедительными и обоснованными, чем результаты анализа историографических нарративов.
Здесь нет возможности проводить дальнейшие рассуждения, тем
более проверять представленные гипотезы. Скажем лишь, что, несмотря на падение интереса научной общественности к вопросам
структурирования истории, мы от них не отступимся, а выдвинутые гипотезы будем использовать в качестве полезных предостережений на пути решения этих проблем.
Вопрос 3. В каком направлении, как и почему движется история?
К вопросам этого плана тяготеют 36 выделенных ответов. Часть
из них касается всей человеческой истории, часть — ее отдельных
фрагментов. Ответы расположены в хронологическом порядке. Данный список интересов настолько любопытен, что приводится почти целиком.
О человеческой истории в целом:
• Проблема макромировой истории.
• Общая теория социальной эволюции (2).
• Концептуальные каркасы всемирной истории.
• Объяснение процессов очень долгой социальной эволюции:
10 000 лет назад и более.
• Пять тысяч лет истории мировой системы.
• Большие циклы в истории (4).
• Малые циклы (от политических выборов до войн).
• Крупномасштабные исторические изменения, особенно от
носящиеся к международным отношениям.
• Подъем и падение цивилизаций (2).
• Как и почему формировались и распадались империи.
• Химерические события в истории.
• Развитие общего права как эволюционной системы.
Об аспектах и фрагментах истории:
• Происхождение и эволюция культур, ценностей и верований.
• Исторические подходы в археологии бесклассовых обществ.
7.7. Обоснование проблематики
• Нарисовать картину доисторической глобальной цивилиза
ции, исследование путешествий и других форм взаимодействий, о
которых пока так мало известно.
• Процессы изменений в древности (античности), интерпрета
ция древних и доисторических верований, как они изменялись и
определяли изменения с течением времени.
• Развитие цивилизаций вплотыдо Возрождения.
• Подъем индивидуализма.
• Западная экспансия, теория Запада.
• Использование языка и мировая гегемония.
• Теоретическое историческое моделирование; основной сце
нарий «что, если бы» в приложении к ситуациям реального мира,
например: что, если бы Гитлер не пришел к власти в Германии, но
был лишь мелким политиком. Каков был бы статус Японии и Ита
лии в 1940-е гг.
• Вопросы войны и мира. Происхождение Холокоста (2).
• Какова последовательность между созданием национальных
государств, рыночной экономики и демократии во всемирной ис
тории. Каково их нынешнее состояние в странах Восточной Евро
пы и бывшего Советского Союза.
• Понимание современных тенденций глобализации (2).
• Споры вокруг так называемого «конца истории» (Курно, Кожев и т.д.), понятие, которое следует критически рассмотреть.
• Будущее настоящего мира.
Вопрос 4. В чем состоит смысл истории?
Вопрос 5. Каково наше место, роль и предназначение в истории?
Вопросы с такими или сходными формулировками не зафиксированы. Возможны такие причины.
Во-первых, само понятие смысла истории еще более уязвимо,
чем периодизация истории. До сих пор дает о себе знать дискредитация идей божественного Провидения, просвещенческого Прогресса, гегельянского самораскрытия Разума и Свободы, марксистского восхождения к Коммунизму, буржуазной теории Модернизации. Интеллектуальная энергия в XX в. больше расходовалась не
на построение (выявление) новых смыслов истории, а на дискредитацию старых. Причем наиболее «энергетически экономной» оказалась позиция отрицания всех возможных смыслов и даже самой
проблемы о смысле истории как корректной и «осмысленной».
Во-вторых, каждый отвечающий на анкету при вступлении в
некое сообщество профессионалов не может вовсе игнорировать
ι A
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
мотив утверждения и поддержания собственного реноме. В этом
аспекте прямая постановка вопроса о смысле истории, равно как
вопроса о роли и предназначении человека в истории, явно представляется неакадемичной, вызывающе дилетантской. Поэтому
даже если такой интерес существует (а он существует, о чем свидетельствуют дискуссии между теми же участниками), то при ответе
на анкету прямо не раскрывается.
В предуведомлении новым участникам другого, более широкого по тематике электронного философского форума
(PHILOSOP) было даже явно сказано, что обсуждению подлежат
лишь академические философские проблемы; рассуждения о том,
в чем состоит смысл жизни, к таковым не относятся и считаются
неадекватными. Прямой связи здесь нет, но налицо общее отношение к прямым вопросам о смысле чего-либо (жизни, истории)
как к неакадемичным. По крайней мере это касается англоязычной философской культуры, к которой по необходимости примыкают и все англоязычные электронные телеконференции, в том
числе PHILOFHI.
В то же время если прямые вопросы не ставятся, то ставятся
косвенные, пусть и в небольшом количестве (13). Поэтому ниже
представлены интересы участников телеконференции, касающиеся общих проблем онтологии, природы времени, человека, общества, культуры, аспекты этической и религиозной интерпретации истории:
• Теории исторического времени; теоретизация времени и пространства (2).
• Онтологический статус прошлого, концепция возможных
миров.
• Отношение материальных структур к структурам сознания.
• Отношение социального (микро и макро, базис и надстройка) к психологическому).
• Теоретические вопросы «человеческой природы», природы человеческого общества в целом.
• Психологическая (психоаналитическая) реинтерпретация
Всемирной истории.
• Взаимораскрывающее взаимодействие между языком и историей.
• Архетипическая реконструкция культуры (Джеймс Хиллман).
• Мораль и этика, этический взгляд на до-историю и эволюцию.
7.7. Обоснование проблематики
• Христианская идея Благодати (милости Господней) и ее продолжение в нашей идее Культуры.
• Роль исторической перспективы в политике и культурной
идентичности.
• Сознание прошлого как экзистенциальный феномен и
изобретение истории как политический процесс.
• Необходимость сотрудничества между ныне живущими цивилизациями (западной, китайской, индусской и арабо-исламской).
Остальные зафиксированные интересы участников телеконференции PHILOFHI уже прямо относятся к чисто профессиональной сфере (частным областям эмпирической истории и историографии, истории идей, методологии и эпистемологии, научным направлениям и подходам, связи со смежными науками и сферами
познания, преподаванием и т.д.). Разнообразие интересов весьма
широко, приведем лишь несколько примеров:
• Идея Создания истории; т.е. Создание истории предполагает
роль историка в определении того, какие аспекты, вопросы и части в
прошлом будут частью нашего современного мира; таким образом,
прошлое — это не все, что случилось, но это то, что мы помним.
• Понятие Художника как историка, в особенности священная
форма истории как рассказа с историком как рассказчиком; особое
внимание к писаной истории у Чосера, Блейка и Шекспира.
• Устройство повседневной жизни в масштабе всего общества.
• Историография китайской науки.
• Пуританские корни христианской науки.
• Расовые отношения и мировые диаспоры (Арнольд Тойнби).
• История менеджмента, которая до сих пор недостаточно теоретизирована.
• Практические и теоретические карты будущего как среды для
образовательной деятельности.
• Сравнение имперского Рима и Теотихуакана, анализ их ста
новления как сложного общества, политико-военная, социальная,
экономическая и интеллектуальная инфраструктура и развитие, их
последующий упадок и влияние на будущие культуры.
• Воображение, Томпсон и новые левые, менталитет марксиз
ма и гегельянства, все общие исследования XVI, XVII и XVIII вв. по
религии, барокко, иезуитству.
• Влияние британской историографии, литературы, филосо
фии, поэзии, риторики и теологии на немецкую идею философии
истории в XVIII в.
jо
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
• Концепция времени у Карла Маркса, отношение этой кон
цепции к постструктуралистским идеям времени, особенно у Мишеля Фуко.
• Годы формирования советской цензуры (1917-1922).
• Советские военные исследования (Soviet Military Studies, повидимому, имеются в виду исследования военных аспектов в исто
рии СССР. - Н. Р.).
• Формальные характеристики исторического нарратива как
эффект реального (по Барту) бремени истории (а-ля Хайден Уайт),
память и забвение мест и прошлого этих мест.
Даже эта небольшая подборка достаточно ясно дает понять, что
реальное разнообразие профессиональных научных интересов нельзя
свести ни к какому обозримому набору вопросов. Постановка вопросов 1—5 (см. разд. 1.1) преследовала совсем иную цель — структурировать наиболее распространенные публичные интересы к философии
истории. В то же время наличие приемлемых ответов на вопросы 1—3
(о динамике, структуре и ходе истории) явно послужило бы солидной
основой для решения многих специальных научных проблем из их
реального разнообразия. Чтобы убедиться в этом, достаточно с данной точки зрения взглянуть на приведенный выше список.
Ί. Ί.5. Российская и западная публицистика
Отечественная публицистика при всей ее пестроте вращается
вокруг осмысления причин (вопрос 1) и желательных/нежелательных перспектив (вопрос 5) переломных событий в российской истории конца XX в. Даются диаметрально противоположные толкования роли этих событий и всего нашего времени в российской и
мировой истории (вопросы 2, 5): либо это несчастное впадение могучей России в морок коммунизма, счастливое пробуждение от него
и возвращение в лоно мировой цивилизации, л ибо трагический разрыв с православием и светлое будущее восстановления правой веры,
либо возврат к уже преодоленной стадии «капитализма», либо тупиковый путь и новая стагнация, либо соскальзывание в пропасть
полного распада. Соответственно толкуются и общий образ, ход,
направленность российской истории (вопрос 3) и самый смысл ее
столь драматического развертывания (вопрос 4) в таких версиях, как:
ополчение мировых сил зла на Святую Русь, долгий путь социально-политического «окультуривания» России, ее вхождения или возвращения в Европу, фатальные циклы смуты-распада и имперства-
7.7. Обоснование проблематики
стагнации, осуществление особого неповторимого евразийского
пути и т.п.
Окончание «холодной войны» существенно оживило и западную
публицистику, научные и околонаучные дискуссии общего плана,
где наиболее ярким началом дискуссии была статья Ф. Фукуямы о
«конце истории» [Фукуяма, 1990]. В данном случае наиболее проблематичными становятся значение и ценность вклада западной
цивилизации в мировую историю, влияния Запада на ее общий ход
(место в истории и направленность истории — вопросы 3, 5), нравственный долг по отношению к беднейшим странам и народам (как
правило, терпевшим большой ущерб от западного вмешательства, а
нередко и поныне ограбляемым). Это этико-практические следствия
исторических знаний (вопрос 5).
Развертывается борьба между традиционным европоцентризмом
и новым направлением антиевропоцентричной всемирной истории
(World History), некоторые представители которого упорно называют Европу «северо-западным полуостровом Афроазии». Эта полемика
особенно остро ведется при обсуждении пропорций государственного
исторического образования (от европоцентризма отнюдь не свободно и российское образование, достаточно сравнить объем сведений в
школьной и вузовской программах по истории Европы и, скажем,
Индокитая, Полинезии, Южной Америки или Центральной Африки, причем по каждой эпохе). Фактически это вопросы разбиения
истории на части, ее структуры и центрирования (вопрос 2).
Не ослабевает интерес к причинам и движущим силам европейской «экспансии» или «прогресса» Нового времени, соответственно к механизмам исторического развития в другие эпохи и на других континентах (вопрос 1).
Наконец, глобальные (особенно экологические и демографические) проблемы, нехватка ресурсов, невозможность не то чтобы остановить, но даже притормозить молох техногенной нагрузки на
природу вновь и вновь ставят вопросы о самом месте и роли человеческой истории в эволюции биосферы и во всей истории Земли и
Вселенной (вопрос 4).
Ί.1.6. Национальное самоопределение в истории:
интеллектуальные горизонты образовательной игры
С проблематикой исторического самоопределения прямо связан опыт участия в качестве ведущего в научно-образовательной
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
20 программе
моделирования
переговоров
между
правительствами стран Европы и мира по современной реальной
глобальной проблематике. В течение многих лет каждый семестр
студенты
Новосибирского
университета
становятся
«правительством» новой страны, и каждый семестр автору как
руководителю приходится обсуждать и совместно вырабатывать с
ними национальные приоритеты и интересы, политическую
стратегию какой-то новой страны, новой нации. Философская
привычка снабжать мыслительную работу методом и
обоснованием привела к следующим нетривиальным вопросам:
• Какие вообще должны быть основания для принятия системы национальных приоритетов — нравственные, культурно-этнические, традиционно-религиозные, глобалистские, геополитические?
• Есть ли что-то общее в этих основаниях для разных стран и
народов либо они полностью специфичны?
• При поиске общности как избежать монополизации, подавления одних культурных ценностей другими (например, вестернизации)?
• При опоре на специфику как избежать пренебрежения сторонами чужих приоритетов, имеющих необщезначимые основания,
как избежать соскальзывания к «войне всех против всех»?
Анализ показал, что необходим учет двух систем ценностей национальных и общезначимых (об этом будет сказано ниже и в
следующем выпуске), а также двух групп сценариев — траекторий национального развития и траекторий мирового развития.
По сути дела, решение задачи определения системы нацио нальных приоритетов является частным случаем (социальный
масштаб — страна, народ, нация) ответа на вопрос исторического
самоопределения и на вопрос о том, чему учит история в практическом ключе (вопрос 5). Эти приоритеты основываются, как
правило, на неявных образах мировой и национальной истории вместилищах указанных траекторий, а также на неявных ценностных решениях.
Если делать образы и решения явными, требовать для них исторических, этико-философских оснований, то становятся необходимыми знания и по всем предшествующим вопросам: о динамике и механизмах исторического движения (вопрос 1), о структуре национальной истории и объемлющей структуре всемирной
7.7. Обоснование проблематики
истории (вопрос 2), о ходе истории, вмещающем все траектории и
сценарии национальных историй (вопрос 3), о смысле, предназначении истории человечества в целом (вопрос 4) и историческом
предназначении каждого народа в отдельности (вопрос 5).
Если учесть растущий уровень рефлексии правящих и интеллектуальных элит многих стран относительно направлений национального развития, а также ускоряющиеся перемены в мире, соответствующую необходимость гибкой корректировки политической
стратегии и системы приоритетов в каждой стране, то можно ожидать, что недалеко времена, когда целенаправленная работа по историческому самоопределению станет необходимой и перманентной составной частью выработки политической стратегии развития
в каждой уважающей себя державе. В этом смысле рассуждения о
том, что философия истории должна систематически давать «продукт» в ответ на внешние социальные «запросы» (см. 1.1), могут
оказаться уже отнюдь не отвлеченными.
7.7.7. Преподавательский опыт
В течение многих лет преподавательской работы автор систематически использовал общение со студентами, испытывающими
интерес к проблематике философии истории, но ранее всерьез ею
не занимавшихся (т.е. «не испорченных» специальной литературой),
для выявления реальных внешних запросов «публики» к «цеху»
философии истории. Нужно сказать, что ничего принципиально
нового по отношению к текущей публицистике это, как правило,
не давало. Соответственно и выхода за пределы состава вопросов
1-5 не было. Разнообразие достигалось лишь за счет нюансировки
внутренней проблематики каждого вопроса. Иногда появляются любопытные «пограничные вопросы», например возможно ли вообще
и насколько оправданно целенаправленное влияние какой-либо социальной группы на ход истории? Этот вопрос серьезен, содержателен, но при ближайшем рассмотрении оказывается, что на него
нельзя ответить, не ответив на скрытые в его составе иные вопросы: что такое вообще ход истории и каковы его внутренние причины и закономерности (вопросы 1, 3)? как определить свое место и
роль в истории, например, для той социальной общности, которая
имелась в виду, какова должна быть ее этически и исторически обоснованная направленность действий (вопрос 5)?
22
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
7. Ί.8. Ценностное обоснование гуманитарного образования
Исследование проблемы общезначимых ценностей и соответствующих этико-философских требований к ценностям социально-гуманитарного образования в современном мире [Савицкий,
1990,1992; Розов, 1993а, 19936] показало, что ценность общекультурной компетентности раскрывается как способность человека адекватно ориентироваться и действовать в ситуациях различного смыслового и социально-временного масштаба. Такими масштабами
являются в социальном измерении: семейно-родовой, локальный
(свой город, край), этнокультурный, национальный (общество, страна), цивилизационный, общечеловеческий; во временном измерении - дни, недели, месяцы, годы, десятилетия, столетия, тысячелетия. При этом в образовании должны быть учтены такие аспекты
подготовки по каждому кругу ситуаций, как исторический, теоретико-информационный, смысловой, проблемно-практический и
коммуникационный. Таким образом, философия истории как существенный компонент формирования общекультурной компетентности «отвечает» за ориентацию человека в «ситуациях» максимального социально-временного масштаба, а именно в аспекте судеб
стран и цивилизаций в течение столетий и тысячелетий (вопрос 2,
3 о частях и направленности истории).
В теоретико-информационном плане становится необходимым
знание о движущих силах, механизмах, закономерностях исторического развития (вопрос 1), в смысловом плане - о предназначении и
смысле человеческой истории (вопрос 4). В плане определения своего времени (десятилетий жизни) и общности, с которой человек идентифицируется (семья, город, край, этническая общность, социальная
общность, нация), становятся значимыми аспекты исторического
самоопределения. Необходимость проблемно-практического компонента в составе общекультурной компетентности диктует необходимость установления этико-практических императивов даже в, казалось бы, не предназначенных для этого «ситуациях» масштаба столетий, тысячелетий (вопросы о том, «чему учит история», о том, можно
ли что-то делать и что именно, чтобы как-то «скорректировать» ее
ход, - вопрос 5).
Острота глобальной экологической и демографической проблематики в последние десятилетия XX в. показала, что решение этих
вопросов уже не является досужим схоластическим упражнением
ума. Если история так ничему нас и не научит, то она и впрямь может кончиться.
1.2. Проблематизация в философии и теории истории
^1
1.2. Проблематизация в
философии и теории истории
Ί.2. 7. Принцип постановки проблем
Есть три способа отвечать на вопросы: сказать
необходимое, отвечать с приветливостью
и наговорить лишнего.
Плутарх
Лапидарность поставленных выше вопросов (см. 1.1.1, вопросы
1—5) наряду с плюсом — простотой (возможно, кажущейся) имеет и
минусы. Готовность отвечать на любой вопрос означает принятие
предпосылок вопроса, но они далеко не всегда очевидны. Согласившись отвечать на вопросы 1 или 4, мы уже вынуждены предполагать, что «что-то движет историю» или что «история имеет смысл».
Преобразуем первоначальные «наивные вопросы» в группы более
развернутых и осторожных проблем. Установим, что в рамках каждой группы список проблем открыт, и по мере надобности будем
его дополнять. Одновременно ограничим список самих групп. Это
вовсе не означает, что вообще нет и не могут появиться другие интересы у публики, различных социальных и политических субъектов относительно философии истории. Однако во избежание рассеивания внимания сосредоточимся на твердо фиксированном круге
проблем, иначе на реальное продвижение трудно рассчитывать. Судя
по всему, и эта область слишком широка, поэтому вероятно продолжение ряда данных самоограничений.
Если вопросы к философии и философам истории сформулированы как выражение познавательного интереса со стороны «внешнего потребителя», то проблемы рациональной философии истории
(далее — РФИ) должны отражать внутреннее профессиональное понимание цели, плана и принципиального метода исследования.
Проблемы относятся к вопросам в принципе так же, как внутренние требования к новому проекту сложной электронной аппаратуры (например, современного цветного телевизора или музыкального центра) относятся к учитываемым в этом проекте запросам конечного потребителя (используем здесь пример, популярный
в школе С.П. Никанорова, среди специалистов по системному анализу и концептуальному проектированию). Прием каналов, качество изображения и звука, удобство в управлении, совместимость с
дополнительным оборудованием представляют собой несложный
2Л
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
перечень основных требований к бытовому телевизору. Но чтобы
удовлетворить эти запросы, инженерам-электронщикам приходилось ставить и решать совокупность сложнейших профессиональных
технических задач, многие из которых требовали специальных научных исследований. Вся эта профессиональная «кухня» обычному
потребителю, как правило, не нужна и не интересна, его волнует только одно: «включишь — работает». Однако решение профессиональных проблем конструкторов электронной аппаратуры в конечном
счете направлено на выполнение переформулированных внешних
запросов: как добиться технической реализации «приема каналов»,
«высокого качества изображения», «удобства управления» и т.д.
Не удивлюсь буре возмущения или радостного глумления по поводу приведенной технической метафоры. Действительно, святая
святых философской мудрости, излюбленное лоно философских откровений - философия истории - сравнивается с квинтэссенцией
презренной массовой культуры — цветным телевизором. Большего
оскорбления для высоких умонастроений историософской духовности и ожидать нельзя. Обвинения в удручающей механистичности
мышления автора, по-видимому, будут самыми мягкими.
Не беда. Чем более скандально сравнение, тем лучше оно запоминается. При всех поправках на различие природы предметной области, специфики социально-философского познания и т.п. нельзя
не признать, что современное техническое мышление в своей конструктивности и эффективности существенно опережает мышление
научное, причем не только гуманитарное, но даже естественное.
Объясняется это достаточно просто — очевидностью и непосредственностью обратной связи. Техническая ошибка сигналит, как правило,
уже при изготовлении макета или опытного образца: узел автомобиля заклинивает, телевизор дает помехи, компьютер «зависает». В абстрактных дисциплинах, математике и логике, жизнь ошибки также
скоротечна, обнаружить ее помогает прозрачность и нормированность структуры знания, наличие и выполнение высоких стандартов
профессиональной подготовки специалистов. Ошибка в естественно-научных областях обычно обнаруживается, но отнюдь не всегда и
существенно позднее: когда-то где-то до нее доберутся коллеги-экспериментаторы. То же имеет место в лингвистике, экономической
науке, эмпирической истории и эмпирической социологии. Однако
ошибки в большинстве других областей социального, гуманитарного, особенно философского познания практически ненаказуемы:
почти никогда нельзя доказать с достоверностью, что это именно
7.Z Проблематизация в философии и теории истории
25
ошибка, а не специфика личной авторской концепции или
никем пока не понятое духовное откровение. Что греха таить,
социальные теоретики, гуманитарии нередко пользуются этим
«преимуществом», но обратной стороной его является крайне
медленное развитие социального и гуманитарного познания, не
говоря уже об удручающе низкой его практической
эффективности.
Данная ситуация имеет объективную природу и, по-видимому,
не преодолима в обозримом будущем. Но, понимая ее, мы вправе
хоти бы выбрать отдаленный ориентир профессиональной продуктивности и точности решений. Речь вовсе не идет о том, чтобы в
чем-то уподобить философские и социальные концепции техническим изобретениям (резерв эвристичности технических метафор,
начиная с «человека-машины» Ламеттри, уже давно исчерпан). Скорее, речь идет о повышении планки интеллектуальной ответственности. Техническое мышление является ответственным вынужденно, поскольку качество его продукции налицо. В философии, особенно в таких областях, как социальная философия и философия истории,
такой очевидности и быстроты обратной связи не будет никогда.
Принять более высокую, чем «объективно требуется», планку интеллектуальной ответственности можно только на основе свободного
этического выбора. Это и есть лучший вид испытания в аспекте той
самой пресловутой «духовности».
В нашем случае принятие высокой планки означает готовность
признать, что все философские умствования по поводу философии
истории рано или поздно будут оценены грубо и прагматично - есть
ли в результате «сухой остаток» в виде ответов на внешние вопросы
публики к профессионалам-философам (см. 1.1, вопросы 1—5).
7,2.2. Проблемы философских предпосылок
Философы нередко ведут себя как малые деты, которые нацарапают
что-то карандашом на бумаге и спрашивают взрослых: «Что это такое?»
Это часто случается, когда взрослый рисует что-нибудь ребенку, приговаривая: «Вот это человек», «Вот это дом» и т.д. И тогда на рисунке взрослого ребенок тоже делает загогулину и спрашивает: а вот это что такое?
Людвиг Витгенштейн
Рациональная философия истории должна обеспечить ценностные, прагматические, методологические и онтологические основания для развертывания исследований теоретической истории.
Перечислим внутренние «цеховые» проблемы философии истории:
2g
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
• Проблемы истории философии (истории об авторах, книгах,
идеях прошлого).
• Методологические и логические проблемы истории и фило
софии истории (о методах, подходах, процедурах исследования).
• Онтологические проблемы, проблемы значимости (о базовых
сущностях и категориях, основах парадигм и концепций, ценнос
тях как основаниях отбора существенного в материале).
• Концептуальные и терминологические проблемы (о понятий
ном аппарате, конкретных моделях, схемах, теориях как развитии
парадигм и концепций).
• Проблемы преподавания истории и философии истории.
• Частные проблемы эмпирической истории.
Проблема ценностных предпосылок теоретико-исторического исследования. Это старая проблема, хорошо осознанная еще Г. Риккертом и М. Вебером [Риккерт, 1912; Вебер, 1990, с. 570]: что значимо в
истории, что достойно отбора, описания и объяснения, на основе
каких ценностей нужно определять эту значимость и проводить этот
отбор? Конечным продуктом решения данной проблемы должны
быть ценностно обоснованные критерии отбора и указания на основные области феноменологии исторической действительности,
предназначенные для дальнейшего теоретического описания.
Проблема прагматических требований к теориям исторической
динамики. Даже если феноменология задана, теории можно строить в самой разной логике, с разной степенью абстрактности и широты, с акцентами на разных узлах явлений и сущностей. Поэтому
требуется ограничение со стороны последующей практической приложимости таких теорий. Проблема состоит в выявлении иерархии
практических задач, соразмерных философии истории и теоретической истории, т. е. задач глобального, цивилизационного, национального масштабов, наиболее нуждающихся в теориях исторического
развития, формулировании комплекса требований к таким теориям с прагматической точки зрения.
Проблема гносеологических предпосылок и методологии исследования. Необходимо задать и обосновать исходные принципы рационального познания, в рамках и с ориентацией на которые предполагается вести исследование. Существует также проблема преодоления критики самой возможности теоретической истории,
причем наиболее сильной и последовательной представляется критика К. Поппера [Поппер, 1993]. Решению этой проблемы преодоления посвящена специальная работа [Розов, 1995], практические
1.2. Проблематизация в философии и теории истории
27
выводы из нее представляют список методологических
нормативов теоретической истории, который будет приведен
далее. Центральная проблема общей идеи, метода и плана
исследования требует либо выбора из существующих методологий,
либо комбинации таковых, либо оригинальной разработки. В
данной работе предполагается использовать методологию
исследовательских программ Имре Ла-катоса [Лакатос, 1995].
Соответственно
построение
методологии
исследования
предполагается вести как заполнение основных элементов
лакатовской схемы: твердого ядра, защитного пояса и положительных эвристик программы.
Проблема установления онтологических предпосылок. Никакое
исследование не может быть начато без исходных онтологических
предпосылок. Как правило, они не осознаны, полуосознаны, по крайней мере явно не формулируются. Это зачастую ведет не к открытости взгляда, а, напротив, к ригидной привязанности к скрытой фоновой онтологии, неспособности отказаться от предубеждений. Решение проблемы установления и явной фиксации исходной онтологии
направлено на осознанное построение некоторого условного «мира»'
с фиксированными «правилами игры», по которым в дальнейшем
будут строиться теории и модели. В случае систематических неудач
и провалов этих теорий и моделей может быть принято решение о
порочности самих принятых «правил игры» - онтологических предпосылок, которые будут модифицированы.
Предполагаются наиболее значимыми следующие области онтологического постулирования:
• сущности и явления истории;
• причины и следствия в истории;
• факты, события, тенденции и законы в истории;
• онтологические слои реальности или «сферы бытия» истории;
• априорные представления о смысле (смыслах) истории.
Ί.2.3. Предпосылки проблем теоретической истории
Теории представляют собой не ответы на загадки, а
ответы, на которых мы можем успокоиться.
Вильям Джемс
Теории исторической динамики должны строиться не только для
нужд мировоззрения и философии, но также в качестве необходимого знания для решения современных задач социальной практики в глобальном, национальном и локальном масштабах (ср. с воп-
2g
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
росом 5 об историческом и этико-практическом самоопределении).
Данный тезис далеко не очевиден, и, прежде чем продвинуться дальше, следует преодолеть распространенную современную установку,
отрицающую необходимость и значимость теорий исторической и
социальной динамики для нужд социальной практики, установку,
утверждающую излишность и/или опасность таких теорий.
Подавляющее большинство историков и философов, значительная часть представителей социальных наук (антропологи, социологи, политологи, экономисты, психологи) отвергают саму возможность
теоретического познания в сфере истории. К чему же стремится
противостоящее этой массе меньшинство? Общая направленность
мышления в этом лагере меньшинства представляется весьма странной: это установка, идущая еще от О. Конта и Г. Спенсера, строить
знание о социальной и исторической реальности по образцам естественно-научного знания. Увы, такого подобия достичь не удается
уже в течение полутора сотен лет (к радости противоположного лагеря большинства).
Для обеих сторон остается выпавшим аспект практической применимости теоретического знания. Однако авторитет естественных наук держится не только и не столько на логической «образцовости» их теорий (которой на самом деле нет даже в механике),
сколько на бесспорной эффективности применения этих теорий в
практике: в промышленных технологиях, сельском хозяйстве, медицине. Адекватным ориентиром при построении социальных и
исторических теорий должна быть не частная форма естественнонаучных теорий и тем более не погоня за формальными параметрами и количественной точностью, а лишь общая логика теоретического познания и эффективность для решения задач социальной практики.
Историческим же теориям адекватны проблемы и задачи долговременного социального развития: глобальные, национальные и
локальные. На всех этих уровнях задачи развития довольно редко
грамотно ставятся и еще реже эффективно решаются, причем с ростом масштаба эффективность снижается по экспоненте. Развитие
корпорации, города, провинции, попавших в удачную экономическую конъюнктуру, бывает очень успешным. То же касается и решения задач развития — реформирования небольших стран. Крупные
страны и регионы мира чаще дают обратные примеры. Наконец,
проблемы глобального развития, особенно в сфере экологии, экономики, разоружения, представляются вовсе неразрешимыми.
1.2. Проблематизация в философии и теории истории
29
До последнего времени господствовали две крайние практические парадигмы социального развития: стихийно-органическая
и искусственно-конструктивистская. Согласно первой история
движется и может двигаться только как стихийное, не зависящее
от человеческих целей и разума складывание обстоятельств. Поэтому всякие попытки искусственного вмешательства и регулирования всегда бесполезны, излишни;а нередко опасны и вредны.
Наиболее последовательно это направление выражено в идее
«спонтанного порядка» Фридриха фон Хайека. Допустимо лишь
решение шаг за шагом текущих мелких частных задач. К такому
взгляду склонялся даже рационалист Поппер в своей идее пошаговой социальной инженерии [Поппер, 1993]. Если внимательно
рассмотреть программные документы национальных правительств
западных стран и наднациональных сообществ (например, Европейского Союза), то станет видно безусловное доминирование
выхваченной из Тойнби терминологии «ответа на вызовы», отражающей именно эту идеологию частичных реакций на текущие
события при отказе от разработки и проведения целостной долговременной стратегии развития.
С точки зрения второй, искусственно-конструктивистской парадигмы решения социальных задач должны иметь вид целостных
и всеохватных проектов и программ действий, подобно проекту здания и плана его строительства. Крупномасштабным воплощением
такой парадигмы была попытка «построения социализма и коммунизма» в России и ее сателлитах, которая очевидно провалилась,
какими бы причинами это ни объяснялось. Это вовсе не означает
смерти самой конструктивистской парадигмы.
Постоянно возрождаются лозунги создания мирового социалистического правительства, причем идущие вовсе не от коммунистов, а от респектабельных западных университетских профессоров.
Именно с мировым правительством связаны надежды на решение
экологических проблем, сокращение устрашающего разрыва между бедными и богатыми странами и т.д.
По сравнению со стихийным и конструктивистским значительно более обещающим представляется направление via media, включающее, например, доктрину «устойчивого развития», в которой
сочетаются программы искусственно регулирующих усилии с трезвым
пониманием неустранимости естественных разнонаправленных процессов исторического развития. Таким образом, рождается новая
синтетическая парадигма, но она еще весьма слаба.
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
30
Рассмотрим отношение трех выделенных парадигм к
теориям исторической динамики.
С точки зрения стихийно-органической парадигмы все теории
истории «от лукавого», они заведомо ложны, но даже если бы были
верными, их применение к живому органическому росту истории
может быть только пагубным и губительным. Конструктивистский
подход вроде бы приветствует теории исторических изменений,
поскольку пытается держать марку строжайшей научности и обоснованности своих рекомендаций, планов и проектов. На деле же
сложнейшая реальность истории, соответствующая ей сложность и
неоднозначность теоретического знания рано или поздно начинают раздражать конструктивистов, мешать их стройному взгляду на
мир, поэтому неизбежна тенденция к упрощению и догматизированию примитивных схем, которые должны, во-первых, оправдывать проекты и программы, во-вторых, быть понятными массам в
целях их идеологической обработки.
Такова схема Энгельса—Сталина «пятичленки» формаций для
коммунистической конструктивистской идеологии, такова и не
менее примитивная «теория модернизации» для буржуазной конструктивистской идеологии.
Только для третьей, искусственно-естественной парадигмы
оказываются действительно необходимыми теории исторической
динамики. Для встраивания искусственного «протеза» реформ в
«организм» социального целого (эта удачная метафора принадлежит B.C. Степину) [Степин, 1991, с. 199] требуется достоверное научное знание об этом «организме», его естественной динамике. В парадигме не отрицается возможность применения проектного
мышления, разработки и реализации программ, регулирующих и
направляющих социальные процессы и исторические тенденции.
Но только с помощью теорий исторической динамики возможно
искусственное стимулирование (толчок, запуск) и уверенная поддержка естественных процессов и тенденций исторического развития.
Опасны ли теории исторической динамики, теории структуры и
хода истории? Да, опасны, это необходимо признать. Допустим, они
не более опасны, чем фундаментальные физические и химические
теории, на основе которых создаются и производятся отравляющие
вещества, ядерные боеголовки и другие средства массового поражения. Но те же естественно-научные теории лежат в основе производства энергии, новых материалов, средств связи и транспорта,
1.2. Проблематизация в философии и теории истории
31
прочих благ цивилизации. «Все полезное опасно, безопасно
только бесполезное» (С.П. Никаноров).
Исторические теории опасны их возможным применением через насилие, разрушение, жертвы. Теоретическое знание никогда не бывает безошибочным, а ошибки теорий могут войти в состав массовых идеологий и повлечь за собой становление антигуманных, например агрессивных и тоталитарных, общественных
систем.
Усилия для предотвращения таких опасностей должны предприниматься не в обскурантистском направлении запрета на познание,
а в цивилизованном правовом контроле за применением результатов этого познания, распространении и повсеместном правовом
закреплении гуманистических ценностей, что создаст непреодолимые препятствия для антигуманных приложений социального научного знания.
Ί.2.4. фундаментальные проблемы теоретической истории
Когда много спрашивают — мало думают и плохо помнят.
Максим Горький
Проблемы теоретической истории сопоставим внешним вопросам 1-3, представим их в виде более развернутых и точных вопросов,
а также снабдим требованиями к «идеальным ответам» (что в полной
мере невыполнимо, но служит познавательным ориентиром).
1.2.4.1. Проблемы исторической динамики
Вопрос 1. Что и как вызывает события и изменения в истории?
Какие закономерности (движущие силы, механизмы, универсальные и локальные законы) при каких условиях определяют основные типы существенных исторических изменений в различных
масштабах времени и пространства?
Предполагается, что дальнейшее деление проблем этого круга
должно идти по линии временных и социально-пространственных
масштабов: от микроуровня повседневности индивида и семьи к
макроуровню эпохальных переходов всего человеческого рода.
Требования к идеальному ответу. Ответ должен содержать комплекс взаимосвязанных теорий исторической динамики, позволяющих объяснять и предсказывать существенные изменения, характер существенных событий во всем пространстве и в разных масштабах рассмотрения всемирной истории.
32
Глава
1- НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
1.2.4.2. Проблемы структуры истории
Вопрос 2. На какие части (во времени и в пространстве) делится
история?
Возможна ли единая периодизация и единое социально-пространственное членение всемирной истории? Если да, то каковы
критерии и процедуры деления? Каковы результаты обоснованной
периодизации - вертикальной структуры истории (фазы, стадии,
формации, эпохи и т.д.)? Каковы результаты обоснованного социально-пространственного членения — горизонтальной структуры
истории (локусы, общества, мировые системы, цивилизации, ойкумены и т.д.)?
Требования к идеальному ответу: ответ должен содержать следующий набор данных:
• способ выявления структуры истории как совокупность яв
ных абстрактных принципов членения всемирной истории либо
спектр таких способов с явными критериями предпочтения;
• интерпретаторы — логические и концептуальные средства со
отнесения этих принципов членения с феноменологией истории,
примеры такого соотнесения;
• структура макроистории — применение указанных способов
членения и интерпретаторов для максимально крупного масштаба
всемирной истории человечества, например от начала палеолита в
масштабе тысячелетий/континентов и столетий/супрасоционов (ис
торических систем, включающих несколько обществ);
• точечные структуры различных масштабов - примеры построения структуры истории для пар социально-пространственного
и временного масштабов, например столетия/ойкумены, столетия/
общества, десятилетия/общества, десятилетия/провинции, десятилетия/локусы;
• полная структура истории — применение уточненных способов членения и интерпретаторов для всей феноменологии всемирной истории (это работа для больших коллективов профессиональных историков).
1.2.4.3. Проблемы хода истории
Вопрос 3. В каком направлении, как и почему движется история?
Каков общий ход всемирной истории, т. е. объяснение сложившейся структуры истории через динамику истории (переходы, трансформации, циклы, тенденции, прогресс и регресс, эволюция)?
Требования к идеальному ответу. Ответ должен содержать следующий ряд данных:
7.Z Проблематизация в философии и теории истории
• ход макроистории — структура макроистории, объясненная
33
с
помощью комплекса теорий исторической динамики;
• ход всемирной истории «в пунктире» — точечные структуры
истории в различных масштабах, объясненные теориями истори
ческой динамики;
• полное изложение хода всемирной истории — объяснение каж
дого элемента полной структуры истории теориями исторической
динамики (задача будущих поколений историков).
7.2.5. фундаментальные проблемы философии истории
Мы чувствуем, что, если бы даже были получены ответы
на все возможные научные вопросы, наши жизненные проблемы
совсем не были бы затронуты этим. Тогда, конечно,
уж не осталось бы вопросов, но это и было бы
определенным ответом.
Людвиг Витгенштейн
Фундаментальные (не вспомогательные, как показано в 1.4)
проблемы философии истории предполагается решать только на
основании результатов (хотя бы эскизных, предварительных, гипотетических) решения проблем теоретической истории (1.7). Фундаментальные проблемы рациональной философии истории также
сопоставлены внешним вопросам 4—5 (см. 1.1.1).
1.2.5.1. Проблемы смысла истории
Вопрос 4. В чем состоит смысл истории?
Есть ли у истории смысл, а если да, то в каком смысле? Если
нет, то что следует из бессмысленности истории в социально-философском, этическом, политическом, идеологическом плане?
Если смысл истории единствен и неизменен, то в чем именно
он состоит? Если смыслы истории множественны и изменчивы, то
каков общий ход этих изменений и каковы процедуры установления (обнаружения/построения) смыслов истории в различных ситуациях и с точки зрения разных ценностей?
1.2.5.2. Проблемы этико-практического самоопределения в истории
Вопрос 5. Каково наше место, роль и предназначение в истории?
Какими должны быть пути или подходы к историческому самоопределению, т. е. установлению (обнаружению/конструированию)
своего места в истории со стороны сообществ (цивилизаций, наций, культур, религий, социальных слоев, этносов) и индивидов в
контексте установленных структуры, хода и смысла истории?
2. Заказ № 673.
34
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
Каковы этические и практические выводы из результатов
решения поставленных проблем? Каковы обоснованные
процедуры построения ценностей и целей в связи с историческим
самоопределением для разных масштабов общностей (например,
народ-нация как совокупность этносов страны, этнос, фирма или
компания, род как фамилия или преемственность семей, индивид,
международное интеллектуальное сообщество)? Каковы примеры
применения этих процедур?
Итак, проблемы поставлены. Будем относиться к ним серьезно,
их решение — неблизкая цель, требующая долгого пути и тщательной подготовки. Поэтому следующий разговор будет посвящен предпосылкам: ценностным и прагматическим, которые позволяют сузить тематику, обоснованно выделять существенное в истории, уточнить требования к теориям, чтобы они были полезны для научного
обеспечения современной глобальной практики.
1.3. Теоретическая история как наука и
ее место среди других дисциплин
1.3. Ί. Недостающее звено
Проблемы РФИ должны быть поставлены так, чтобы конечным
результатом их решения были ответы на поставленные выше «внешние» вопросы 1-5. В то же время сразу отвергнем чисто схоластический подход — попытки решения проблем путем только философских рассуждений в отвлечении от научных исторических знаний.
Философия истории с необходимостью должна опираться на историю как традиционную научную дисциплину. Эта позиция представляется в рамках принципов РФИ очевидной, поэтому не будем
тратить время на ее специальное обоснование. Возникает вопрос,
на какую историю следует опираться? Традиционная история (историография) — это прежде всего эмпирическая история, центром
внимания которой является достоверное знание о фактах. Разрыв
пространственных, временных, социальных, логических масштабов
между философией истории и эмпирической историей настолько
велик, что появляется необходимость в среднем промежуточном
звене. И это звено имеется. Здесь речь идет об истории «больших
длительностей» (longue durée, Φ. Бродель), выявлении универсальных законов в истории (К. Гемпель), системном и кибернетическом подходах к истории (Л. фон Берталанфи, К. Боулдинг, Е. Лас-
"1.3. Теоретическая история как наука и ее место среди других дисциплин
35
ло), анализе исторических систем, мировых систем (И.
Валлерстайн, А.Г. Франк, К. Чейз-Данн, Т. Холл), синтезе истории,
социологии, политической науки (М. Вебер, Э. Дюркгейм, Ч.
Тилли, М. Манн, Д. Широ, Р. Коллинз), макросоциологии и теории
социальной эволюции, включающей в качестве центрального
аспекта большие исторические закономерности (М. Харрис, Г.
Ленски,
С.
Сандерсон),
новых
недогматичных,
неидеологизйрованных версиях «исторического материализма» (И.
Дьяконов). Всю совокупность направлений, характеризующихся
применением научной логики теоретических понятий и гипотез,
моделей и теорий к выявлению закономерностей исторического
развития в относительно крупных социально-пространственных и
временных масштабах, будем далее называть теоретической
историей.
К созданию теоретической истории прямо призывали отцы системного подхода Л. фон Берталанфи и К. Боулдинг [Берталанфи,
1969; Boulding 1970]. Были также призывы отменить порочную практику пользования историками социологической наукой как складом теоретических понятий, приобретаемых для частных нужд, приступить к самостоятельному построению историками собственной
теоретической науки (см. статью с характерным названием «От исторической социологии к теоретической истории» [Jones, 1976]). В
то же время принципиальную логическую невозможность утверждал К. Поппер [Поппер, 1993].
Общие вопросы методологии теоретической истории остаются
весьма неясными. Эта проблематика в отечественной научной среде слишком надолго зациклилась на противостоянии «формационщиков» и «цивилизационщитсов» [Философия и историческая наука, 1988; Формации или цивилизации, 1989]. Некие общие объединяющие идеи также появляются, но еще довольно сумбурные,
при отсутствии или сомнительности эмпирического обоснования
[Актуальные проблемы теории истории, 1994].
В то же время в мировой науке, прежде всего американской и
западноевропейской, за последние десятилетия накоплен солидный
и почти еще не востребованный в нашем социально-философском
и историческом познании багаж научных результатов, а главное резко вырос интеллектуальный потенциал подходов, методов, концепций, понятий, касающихся теоретического описания социальных систем и их исторического развития (см. перечень этих подходов со ссылками, дополняющий критику аргументов Поппера
против теоретической истории [Розов, 1995].
2*
36
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
Образ теоретической истории видится, с одной стороны, как
необходимое звено, соединяющее философию истории и
традиционную эмпирическую историю, с другой — как синтез
разнородных парадигм социального и исторического знания.
Часть поставленных вопросов ( 1 —5) требует ответов не от философии, а от науки, а именно от теоретической истории. Поэтому
проблемы РФИ - это и проблемы собственно историософские (вопросы 4, 5), и проблемы теоретико-исторические (вопросы 1—3).
1.3.2. Предмет теоретической истории
В широком понимании теоретическая история охватывает все,
что касается приложения теорий и теоретических методов в познании исторической действительности. Такое понимание полезно, поскольку позволяет «стягивать» и интегрировать накопленное
теоретическое знание об истории из разных, зачастую дисциплинарно изолированных направлений. В то же время широкое и весьма размытое понимание теоретической истории препятствует разработке единой методологии. Поэтому в данной части работы обратимся к узкому пониманию теоретической истории как
специфической дисциплины со своими предметом, методом и проблематикой.
Теоретическая история в узком смысле есть научная дисциплина, направленная на изучение закономерностей, результатов и направленности крупных качественно-количественных изменений в
истории (зарождения, роста и развития, упадка, распада, трансформации человеческих сообществ) путем заимствования из других
наук, синтеза и проверки гипотез, моделей и теорий через сопоставление их с данными традиционной эмпирической истории.
Итак, в данном определении существенно сужены и предмет и
метод теоретической истории. Предметом является не все, что вообще может заинтересовать теоретика в истории (т. е. практически
весь универсум накопленного эмпирического знания), а только
крупные сдвиги — качественно-количественные изменения более
или менее автономных сообществ (будем называть их далее макроисторическими изменениями).
Ί.3.3. Теоретическая история и эмпирическая история
Традиционная наука история, большей частью направленная на
выявление и связное описание фактов, касающихся жизни людей и
1.3. Теоретическая история как наука и ее место среди других дисциплин
37
человеческих сообществ прошлого, обозначается здесь как
эмпирическая история.
Теоретическая история использует в качестве исходного материала и основы для проверки гипотез результаты эмпирической
истории. В этом смысле теоретическая история является пристройкой, как бы «паразитирует» на мощном древнем теле эмпирической истории. Однако результаты самой теоретической истории затем с неизбежностью пронизывают все это тело подобно нервной
системе, заставляют переосмыслить прежние устоявшиеся дискурсы и направляют интерес и деятельность эмпирической истории по
новым руслам. Если до времени выделения теоретической истории
как самостоятельной дисциплины с собственными предметом, проблематикой и методами учитывать теоретический компонент в науке истории (см. о нем ниже), то обнаруживается его не меньшая древность и исключительная значительность для всего развития этой почтенной науки. Таковы объяснительная модель «хибрис» у Геродота
и восходящих к гиппократовской медицине психологических объяснительных законов Фукидида. В своей «Идее истории» Р. Дж. Коллингвуд убедительно показывает, что на всем своем протяжении
эмпирическая история была связана с теорией и главными побудителями крупных прогрессивных сдвигов в историческом познании
являлись именно сменявшие друг друга теоретические парадигмы
(линейность, структурность, провиденциализм истории в раннехристианской и средневековой традиции, упор на человеческие страсти у историков Возрождения, законосообразность, цикличность и
поступательность исторических эпох у Вико, прогрессизм Просвещения, диалектика Гегеля, политэкономия Маркса, атомизм и эволюционизм XIX в. и т.д.).
Таким образом, теоретическая история оказывается вовсе не «паразитической пристройкой», а, напротив, самим мозгом эмпирической истории, во все века управлявшим этим гигантским телом собирания, критики и взаимоувязки фактов прошлого. Историки, до сих
пор желающие ради собственного спокойствия очистить свою науку
от «чуждых ей» теоретических построений и обобщений, должны задуматься о том, что происходит с любым огромным, даже весьма здоровым и благополучным телом, если его освободить от мозга.
Что же лежит в основе отчуждения историков от теории? Историки в своем большинстве очень сочувствуют распространенным в
философии и гуманитарных науках обоснованиям невозможности
теоретических обобщений в историческом познании. Тезис о том,
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
38
что неповторимость и уникальность явлений истории исключает
всякую возможность применения общих теорий, установления каких-либо законов, восходит еще к В. Дильтею, В. Виндельбанду и
Г. Риккерту, классическим различениям объяснительных наук о
природе и понимающих наук о культуре, различениям номотетических и идиографических методов и т.д. [Дильтей, 1924; Виндельбанд,1904; Риккерт, 1911]. Суть различения, как известно, состояла
в протесте классически образованной гуманитарной немецкой профессуры против агрессивной экспансии тогдашнего естествознания,
гордого своим бурным ростом, весьма плоского в исходных онтологических предпосылках (атомизм, физикализм, линейный эволюционизм и прогрессизм) и не желающего учитывать какую-либо
специфику социальных и гуманитарных наук.
Жесткое разведение наук о природе и наук о культуре имело также свою ипостась в противопоставлении номотетической социологии и идиографической истории. Лучшие социологи и историки
(Э. Дюркгейм, М. Вебер, Л. Февр, Ф. Бродель и др.) всегда протестовали против этого расщепления, в своих работах сами стремились
и призывали других не разделять, а максимально интегрировать социальное и историческое знание (см. разд. 3.4). Лучшие историки это обычно создатели общих теоретических моделей, пусть и неотрефлексированных в качестве таковых.
Историки опираются на теории - знают они об этом или нет. Великим историком, работы которого привлекают внимание широких кругов, делает способность создавать теорию, показывать более общую
схему, скрытую под грудой рассказанных частностей. Менее значительны обычно те историки, которые оперируют наивными, принятыми как данность концепциями или старыми теориями, вошедшими
в обычный дискурс [Коллинз, 1994, с. 85].
Несмотря на это, доктрина об уникальности исторического, ставящего запрет на любые попытки установления общих закономерностей, удивительно живуча, особенно в среде профессиональных
историков и так называемых «культурологов». Эта установка имеет
под собой, по всей вероятности, вовсе не научные и логические, а
чисто социально-профессиональные основания.
Историзм кажется разновидностью профессиональной идеологии историков. Способ их существования — описание конкретного, частного, а возрастающая интеллектуальная конкуренция в сфере их деятельности вынуждает специализироваться и осаживать всех вторгающихся в их территорию. Отсюда склонность историков к неприятию любых
Ί.3. Теоретическая история как наука и ее место среди других дисциплин
39
положений о существовании общих процессов и особенно тезиса, что
такие процессы можно обнаружить только путем сравнения эпох и
областей исследования (т.е. выходя за пределы их исследовательских
специальностей). Историки часто берут на вооружение идеологию, не
позволяющую сознательно развивать общую объяснительную теорию
[Коллинз, 1994, с. 85].
Учитывая это, надеяться на смену установки можно будет вовсе
не в результате действия логической и научной аргументации, а
лишь при смене критериев профессиональной оценки исторических работ.
Мир не стоит на месте, монолит традиционного протеста историков против теории давно распался. Появились новые научные направления, прямо соединяющие обобщенное модельное, теоретическое мышление с кропотливым историческим трудом (например,
миросистемный анализ Ф. Броделя и И. Валлерстайна, историческая социология Ч. Тилли и др.). Созданы национальные и международные ассоциации, направленные на соединение социальных
теорий с историческим знанием (Social Science History Association и
др.), издаются десятки журналов по этой тематике. Плоский эмпиризм выглядит уже весьма непривлекательно в ведущих западных
академических сообществах, научных журналах и университетах, соответственно и историки там все активнее обращаются к теориям и
избавляются от пуризма «уникальности» исторических явлений.
Только когда соответствующий сдвиг критериев и социальнопрофессиональных условий произойдет в нашей исторической науке, можно будет надеяться, что отечественные историки осознают
следующую простую истину. Теоретизирование в истории вовсе не
означает поклонения марксистским или каким-либо иным догматам посредством насилия над фактами, не означает также безответственного «парения» над фактами в спекуляциях о «духе» или в комбинировании «дискурсов», а, напротив, является увлекательным
восхождением к новому, стройному и целостному видению столь
любимых историками фактов, которое, однако, фактами может быть
и опровергнуто, что открывает дорогу новому, более совершенному
видению.
В нашей стране после отхода от догматичного «исторического
материализма» и наряду со счастьем погружения в наконец-то разрешенный (но уже исчерпывающий себя) цивилизационизм, все
увереннее пробивают дорогу такие подходы, как альтернативизм
(раскрывающий нелинейный и неоднозначный характер историчес-
Лл
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
ких изменений), социоестественная история, новые версии теории
социальной эволюции, существенная реформированная теория
формаций или фаз развития обществ [Коротаев, 1992, 1995; Кульпин, 1992; Алаев, 1987; Дьяконов, 1994; и др.]. Высокий научный
уровень зарубежных и отечественных направлений позволяет с достаточным оптимизмом смотреть в будущее теоретической истории
как юной науки с очень древними и почтенными корнями.
7.3.4. Теоретическая история и философия истории
Теоретическая история - наука, т.е. направлена на получение в
рамках принятых предпосылок нового, по установленным правилам проверяемого знания. Философия истории, в том числе рациональная философия истории, является не научной, а философской
дисциплиной, поскольку систематически рефлексирует и обновляет собственные предпосылки и критерии истинности, причем новое получаемое знание не подлежит проверке по каким-либо стандартным правилам.
Философия истории включает несколько направлений (религиозное, прогрессистское, идеалистически-спекулятивное, марксистское, эволюционное, аналитическое, научно-материалистическое
и т.д., причем возможны различные деления и классификации).
Каждое направление по-своему строит свои отношения с науками
в целом и эмпирической и теоретической историей в частности (от
полного отрицания до прислуживания в качестве артикуляции уже
имеющихся методов исторической работы). Поэтому корректно
можно говорить только о выбранном направлении рациональной
философии истории - РФИ [см. Предисловие к 1-му выпуску «Начал»: Розов, 19976, а также Розов 1993, 1995, 1997а].
Отношение этих направлений познания было раскрыто при
формулировании и обсуждении фундаментальных проблем рациональной философии истории. Теоретическая история сталкивается с множеством серьезных затруднений методологического, онтологического, ценностного характера, поэтому постоянно нуждается в решении соответствующих философских проблем. Таков
первый слой вспомогательных проблем философских предпосылок. Результаты теоретической истории сами нуждаются в философском осмыслении, соответственно сформулированы фундаментальные проблемы смысла истории и этико-практического самоопределения в истории.
13. Теоретическая история как наука и ее место среди других дисциплин
1.3.5. Теоретическая история в системе социальных и
исторических наук
Теоретическая история в широком смысле охватывает всю область
пересечения социальных и исторических наук (историческая социология, историческая психология, макросоциология, миросистемный
анализ, социальная культурология и др.), а в узком смысле является
одной из наук, принадлежащих одновременно к обоим кругам.
К историческим наукам наряду с указанными выше теоретическими дисциплинами относят все аспектные отрасли эмпирической
истории: военную, политическую, дипломатию, право, хозяйство,
культуру, религию, литературу, искусство, науку, философию (как
научно-эмпирическую, а не философскую дисциплину), технику,
медицину, образование, урбанистическую историю, историю семьи,
а также множество иных историй более частных аспектов социальной действительности.
Принцип отношения к ним теоретической истории такой же,
что и к эмпирической истории в целом: опираться на добытые факты, на основе теоретического знания давать их переосмысление,
определять концептуальные и методологические перспективы дальнейших эмпирических исследований.
Традиционно на Западе к социальным наукам относят социологию, экономику, политологию и культурную антропологию. (Как
всякая жесткая классификация, эта структура подвержена деформации и размыванию. Известны проблемы слияния-размежевания антропологии, социологии и социальной психологии; нетривиальна
также задача четкого различения политэкономии, политологии, экономической истории, макросоциологии и миросистемного анализа.)
На пересечениях социальных и естественных наук находятся экология, демография, политическая и экономическая география; социальных и гуманитарных наук — социолингвистика, культурология;
социальных, естественных и гуманитарных наук - психология.
В социальных науках, как правило, удельный вес теоретического знания существенно больше, чем в исторических. Кроме того,
именно из социальных наук (особенно из социологии и политэкономии) теоретическая история обычно черпает понятия, модели и
концепции. Поэтому стоит проблема их размежевания с последующим определением механизмов сотрудничества.
Насколько стара проблема отношений между историей и социологией, показал И. Валлерстайн в своем Президентском письме
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
42 членам Международной социологической ассоциации (ISA),
распространенном в сети Интернет. Валлерстайн начинает с
цитирования предисловия Дюркгейма к журналу столетней давности (
1898) :
Даже сегодня редко когда историки интересуются работой социологов и чувствуют, что это для них важно. Слишком общий характер наших теорий, их недостаточная документированность приводят к тому,
что ими пренебрегают: социологические теории не рассматриваются
как философски значимые. И тем не менее история может быть наукой только в той степени, в которой она объясняет вещи, но нельзя
объяснять без сравнения. Даже простое описание едва ли возможно
иначе; мы не можем описать адекватно уникальный факт, что-либо,
относительно чего у нас есть лишь несколько примеров при отсутствии
достаточного общего видения <...> Таким образом, мы служим выявлению самой причинности истории, когда мы убеждаем историка выйти за пределы его обычной перспективы, заглянуть за рамки выбранной для исследования специфической страны или периода и заняться
общими вопросами, вызванными теми специфическими фактами,
которые он наблюдает. Но как только история начинает сравнивать,
она становится неотличимой от социологии. И наоборот, социология
не только не может обойтись без истории, но на самом деле нуждается
в историках, которые должны быть социологами. До тех пор, пока социолог будет чужаком, вторгающимся в область историка, чтобы получить интересующие его данные, он будет лишь скользить по поверхности. Попав в незнакомую среду, социолог фактически неизбежно
оставит без внимания наиболее значимые данные, либо они будут просто раздражать его. Только сам историк знаком с историей настолько,
чтобы быть способным использовать исторические данные. Следовательно, далеко не будучи непримиримыми, эти две дисциплины имеют естественную тенденцию к сближению, и все, кажется, указывает
на то, что они предназначены соединиться (se confondre) в общую дисциплину, в которой элементы истории и социологии будут совмещены
и объединены. Кажется невероятным, что, тот, кто должен выявлять
данные, не владеет методами сравнения, для которых именно эти данные подходят; а тот, кто сравнивает данные, не имеет понятия, как
они были получены. Развитие историков, которые знают, как смотреть на исторические данные как социологи, равно как развитие социологов, владеющих всеми техниками историков, — вот цель, которую мы должны преследовать в обоих случаях [Durkheim, 1898; цит.
по Wallerstein, 1995].
Далее Валлерстайн обращается уже не к социологу, а к историку Марку Блоку.
В 1928 он (М. Блок) написал Берру (своему издателю и также историку. — Н.Р.) письмо, в котором он сожалел о узкой концепции истории,
которой придерживаются столь многие историки и которую разделяют столь многие социологи. Он говорит затем о социологах: «Их вели-
7 3 Теоретическая история как наука и ее место среди других дисциплин
43
кая ошибка, на мой взгляд, состояла в том, чтобы пытаться строить
их «науку» рядом и поверх истории, вместо того чтобы
реформировать историю изнутри». Вот это уж действительно пища
для размышления о наследстве социологии. Совершили ли мы
великую ошибку, не пытаясь преобразовывать историю изнутри?
[Wallerstein, 1995].
В заключительном аккорде Валлерстайн четко формулирует собственную позицию [Ibid.]:
Я лично согласен с Дюркгеймом. Просто я не могу себе представить,
что какой-либо социологический анализ может иметь силу без помещения данных полностью в рамки их исторического контекста, также
я не могу себе представить, что можно проводить исторический анализ без использования концептуального аппарата, который, как случилось, мы назвали социологией. Но если это так, есть ли вообще место
для двух отдельных дисциплин? Это кажется мне одним из основных
стоящих перед нами вопросов, поскольку мы обсуждаем будущее социологии и социальных наук в целом в двадцать первом столетии.
При всем уважении к Валлерстайну и поддержке призыва к социологизации истории и историзации социологии, я сомневаюсь в
возможности и даже целесообразности полного слияния этих дисциплин. Слишком высока вероятность утраты ценных специфических черт той и другой дисциплин в общем аморфном смешении.
Мое альтернативное предложение состоит в конституировании промежуточного звена — теоретической истории, которая использовала
бы объяснительные методы и теории различных социальных наук (в
том числе социологии) на фактическом материале, добытом традиционной, эмпирической историей (пусть даже оснащенной некоторыми методами социологического, экономического, демографического анализа и т.д.). В чем же тогда специфика самой теоретической истории?
Теоретическая история отличается от остальных социальных
наук прежде всего спецификой предмета. Грубо говоря, большинство социальных наук фокусируют внимание на синхронии социальной действительности: к тому, что происходит в современности,
либо в рамках каждой из выделяемых эпох в истории. Теоретическая история сосредоточивает внимание на диахронии — сдвигах
между эпохами, переходах и трансформациях, их условиях и закономерностях.
Эта предметная специфика обусловливает следующие особенности теоретической истории. С одной стороны, она по необходимости интегративна, т. е. не может оставить без внимания ни политику, ни экономику, ни право, ни культуру, ни социальную сферу,
44
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
ни технологию, ни экологию, ни демографию; более того, она
вынуждена постоянно искать сущностную и концептуальную связь
между этими и другими разнородными сферами. Отсюда следует
необходимость широкого заимствования результатов, особенно
обобщений, моделей, теорий из каждой из соответствующих
«профильных» наук, а также особая роль методов концептуального
синтеза. С другой стороны, теоретическая история оказывается
дамой не только с широким кругом «знакомств», но и с
изменчивостью «симпатий». Политология во всех ситуациях ищет и
находит отношения и структуры власти. Экономика — производство
и обмен; экология, теория и история технологий — формы
взаимодействия человека с природной средой; демография динамику количественных изменений популяции; социология социальные структуры, институты и взаимодействия, а
культурология — формы мировоззрения.
Теоретическая история никогда не порывает ни с одним из этих
«фаворитов», но в зависимости от специфики изучаемой эпохи может по-разному расставлять ранги их значимости, а иногда при достаточных основаниях возносить «второстепенные» сферы и уделять максимум внимания соответствующим наукам, например географии, религиоведению, психологии масс, медицине, истории науки,
истории образования, теории массовых коммуникаций и т.д.
1.4. Карл Поппер против
теоретической истории
Дискуссии между философами и историками [см. публикации в «Вопросах философии»: Философия и историческая наука, 1988; Формации и
цивилизации, 1989; Гуревич, 1990; Межуев, 1994] имеют два любопытных
свойства:
1. Глубокий разрыв в мышлении, причем не только относительно понимания задач исторического познания и сущности человеческой истории, но в самих формах мысли и языка, что нередко приводит к досадному взаимонепониманию.
2. Удивительный унисон, трогательное согласие в неприятии (в диапазоне от запальчивой критики до презрительного пренебрежения) рационального, теоретического осмысления истории. Для историков, привыкших
«в эпоху исторического материализма» укрывать свою научную и человеческую порядочность в приверженности чисто эмпирической истории, все
рациональные схемы, модели, гипотезы и теории кажутся опасным воз
вращением к идеологическому догматизму. Для философов теоретическая история представляется принципиально невозможной либо они ви-
1А. Карл Поппер против теоретической истории ___________________________
45
дят в ней нежелательного конкурента в борьбе за право определения целостной структуры, «цели», «смысла» или «идеи» истории. Поэтому при
всем разрыве в мышлении и общении эмпирическому историку и чурающемуся рационального теоретического мышления философу оказывается легче и удобнее сосуществовать без теоретической истории: изредка
поругивая друг друга, каждый из них волен беспрепятственно (и безответственно?) продолжать привычную деятельность — искать и описывать новые данные, пополняя уже существующие громады фактологии, или витать в небесах вольных спекуляций об «идее истории».
Данная часть работы вносит диссонанс в эту идиллию, указывая на
значимость и возможность среднего, недостающего звена — теоретической истории. Именно теоретическая история должна представлять в целостных схемах, моделях, теориях обобщения эмпирических данных.
Именно теория должна направлять поиск новых исторических сведений,
цель которого не мифическая «полнота» (уже обусловившая кризис наиболее авторитетной в современности исторической школы — школы «Анналов»), а проверка и коррекция гипотез, развитие рационального теоретического познания человеческой истории.
Именно на основе результатов теоретической истории может и должна строиться философия истории, по крайней мере, признающая принципы рационального мышления и познания (таковую и будем называть
далее рациональной философией истории). Из частных эмпирических
фактов истории действительно никакую «идею истории» не вывести [Межуев, 1994], но на базе теоретически и эмпирически обоснованной структуры истории (в терминах эпох, фаз, стадий развития, цивилизаций, формаций, мировых систем и т.д.), на основе рационального знания о механизмах,
тенденциях, закономерностях хода и путей истории рассуждения об ее
«идее» или «смысле» становятся интеллектуально ответственными и дающими существенно большую надежду на плодотворность.
Наиболее сильную, последовательную и всестороннюю критику идеи
теоретической истории и связанному с ней «историцизму» дал К. Поппер в своих двух известных книгах: «Нищета историцизма» и «Открытое
общество и его враги» [Поппер, 1993, 1992]. Несмотря на то что этим книгам минуло уже более полувека, критика Поппера остается по существу
не преодоленной ни в нашей (по понятным причинам), ни в зарубежной
философской литературе. Данная статья посвящена обоснованию возможности теоретической истории, ее «апологии», говоря старинным философским языком. Эта апология строится как анализ и преодоление
(опровержение или ограничение) критических положений К. Поппера,
как ответ на его вызов теоретической истории, да и самой философии истории в лице «историцизма».
Почему же объектом для «критики критики» выбраны книги Поппера? Разве нет более ярких и яростных врагов по отношению к теоретичности, рациональному научному подходу, строгой логике в «науках о духе»?
Мой ответ может показаться парадоксальным: дело в том, что я почти во
4β
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
всем согласен с Поппером в отношении его критики историцизма и возможности теоретической истории. Кроме того, я поддерживаю Поппера
именно в его отстаивании правомерности строгой логики, теоретичности
и рационального научного подхода в социальных и исторических науках.
Но чем ближе методологические позиции автора критики к нашим собственным, тем более серьезное препятствие для нас представляет эта критика. Положения Поппера не являются интеллектуальным препятствием,
к примеру, для последователей Хайдеггера, рассуждающих о «несокровенности бытия» и подобных вещах, для приверженцев постмодернизма, которые саму логику, дедукцию, теорию и все рациональное познание могут
расценивать только как реализацию принуждающей, насильственной,
«фаллической» природы власти. Равным образом, каким бы издевательствам в соответствующих сочинениях ни подвергались рациональная наука, рациональная философия, теоретическая история, меня это нисколько
не затрагивает. Но когда человек из моего «карасса» ясно и весьма убедительно доказывает невозможность той философии и той науки, которыми
я занимаюсь, то становится просто необходимым мобилизовать все силы
для ответа.
Поппер не единожды, а многократно и с разных сторон отвергает
возможность теоретической истории и критикует историцизм. Почему
же недостаточно одного раза? Очевидно, Поппер замечает каждый раз
некоторые «лакуны» в едином фронте своего наступления на историцизм. Поэтому общая структура его критики имеет сходство с цепью
«тропов» скептицизма (Пиррон, Секст Эмпирик). Сходство становится
особенно прозрачным, если модифицировать следующим образом известное классическое рассуждение предшественника скептиков софиста Горгия:
а) законы исторического развития не существуют;
б) если они и существуют, то они непознаваемы;
в) даже если они познаваемы, то они тривиальны и ничего не объясняют.
Критика с подобной структурой такова, что, даже успешно пройдя через первые «заслоны», каждый раз приходится заново отстаивать свою правоту для новых и новых «заслонов» — аспектов критики.
На мой взгляд, суждения Поппера, реконструированные и отчасти
дословно приведенные ниже в 10 тезисах, являются ясными, сильными,
очень убедительными и во многом истинными. В соответствующих 10 разделах этой части работы будут представлены аргументы в защиту теоретической истории и философское осмысление «хода истории» по каждому из тезисов. В конце статьи будут перечислены наиболее интересные
современные направления теоретической истории в зарубежной и отечественной науке, а также сделаны методологические выводы — формулировки решений, значимых для дальнейшей разработки рациональной
философии истории как исследовательской программы [Розов 1992,
19936], а также заключительные замечания о философской проблеме
«смысла истории».
Ί.4. Карл Поппер против теоретической истории
7.4.7. Первый тезис Поппера: теории или интерпретации
То, что β истории считается теорией, на деле является
лишь одной из возможных точек зрения, непроверяемой гипотезой,
которую правильнее называть исторической интерпретацией.
С общей смысловой направленностью рассуждений Поппера
[Поппер, 1993, с. 173-174] можно согласиться, но с учетом следующих замечаний и уточнений. Поппер в соответствии со своим излюбленным критерием научности как фальсифицируемость жестко увязывает статус теории с ее проверяемостью и возможностью
опровержения. Все конструкции, не удовлетворяющие этому критерию, он лишает права называться теориями и называет их историческими интерпретациями, выбор которых относительно произволен. Мой вопрос заключается в следующем: в реальной научной
практике, в частности, в образцовых для Поппера физических и
других естественных науках, все ли теории и теоретические положения обязаны быть проверяемыми сами по себе, непосредственно? Самый поверхностный анализ уже показывает, что в каждой
науке есть слой общих теоретических утверждений, которые сами
проверены быть не могут, зато служат логическими основаниями
для более конкретных уже проверяемых теорий и утверждений. В
физике такими примерами могут служить закон сохранения энергии и другие законы термодинамики, исходные постулаты квантовой теории и т.д.
Являются ли законы сохранения в физике «проверяемыми гипотезами» в смысле Поппера? Нужно учитывать, что из общих теоретических положений вытекают логические следствия двух принципиальных типов. Во-первых, устанавливаются абсолютные границы для возможных явлений, в этом смысле любые вечные
двигатели оказываются за пределами установленных границ, устанавливаемых законом сохранения энергии. Во-вторых, уже внутри
данных границ при соблюдении определенных (как правило, идеальных и в реальности недостижимых) условий общая теория объясняет (и предсказывает) характеристики перехода объекта из одного
состояния в другое. Так, по закону сохранения энергии ее общее
количество при переходе из одной формы в другую остается неизменным. В каком же смысле закон сохранения энергии проверяем?
С одной стороны, все многочисленные и разнообразные попытки
построить вечный двигатель оказались несостоятельными. Заметим,
однако, что по этому критерию данный фундаментальный теорети-
4g
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
ческий закон почтенной науки физики не отличается от того, что в
сфере истории Поппер лишил права называться теориями и назвал
полупрезрительно «историческими интерпретациями». Действительно, попробуйте найти общество без воспроизводства социальных отношений и институтов, трансляции культурных образцов,
технологического развития и т.д. С другой стороны, закон сохранения энергии проверяется в специальных экспериментальных ситуациях, когда производится как можно более точный подсчет количества энергии замкнутой системы при переходе из одного состояния в
другое. Принципиальным моментом для нас здесь является то, что
закон сохранения никогда не проверяется сам по себе, непосредственно, а только через промежуточные слои теорий и экспериментальных моделей, касающихся разных форм энергии: механической, тепловой, электромагнитной, световой.
Итак, между философскими предпосылками (интерпретациями
в смысле Поппера) и собственно научными, проверяемыми теориями должно быть соединяющее их звено: общая теория или общие
теоретические положения. В науке истории наряду с исходными точками зрения (познавательными тенденциями) и интерпретациями
(онтологическими предпосылками) могут быть также общие теории или теоретические утверждения, которые не обязаны быть непосредственно проверяемыми; в то же время пока еще нет принципиальных возражений против возможности появления в науке истории теорий среднего уровня с их моделями, которые уже могут
поддаваться проверке.
Вопрос об уровнях обобщения в истории обсуждался в нашей
литературе. А.Я. Гуревич пишет: «Какого «масштаба» и «ранга» познавательные категории пригодны в нашем исследовании — общефилософские и предельно генерализующие или же «теории среднего уровня», идеально-типические модели, которые строятся исходя
не из глобальных конструкций, а вбирая в себя опыт исторического
исследования? Я убежден в том, что историку необходима теория,
но теория, не отрывающаяся от исторической почвы; то, в чем он
нуждается, — не всеобъемлющая система, а комплекс теоретических посылок, поднимающихся над эмпирией, но ни в коем случае
не порывающих с ней» [Гуревич, 1990, с. 42].
С А.Я. Гуревичем можно согласиться во всем, кроме одного —
резкого неприятия наиболее обобщенного, философского уровня
осмысления истории. В то же время консенсус может быть найден,
если мы, философы, признаем справедливым требование истори-
7.4. Карл Поппер против теоретической истории
ков: ни при каком уровне обобщения не отрываться от богатства и
разнообразия исторической реальности и ни в коем случае не догматизировать свои схемы, главным статусом и предназначением
которых должна быть эвристичность.
7.4.2. Второй тезис Поппера: законы и тенденции истории
То, что в истории принимают за закон развития,
реально является лишь тенденцией, но тенденции не
имеют универсального, закономерного характера
и ничего не объясняют.
К. Поппер приводит свою, ставшую уже классической, схему
объяснения (и предсказания) явлений через дедукцию суждений о явлении-следствии из суждений универсального закона и суждений о
«начальных условиях» - явлении-причине [Поппер, 1993, с. 141-142].
Затем он распространяет эту схему на регулярные явления с наблюдаемыми тенденциями «роста» или «прогресса» и показывает, что на
каждом шаге эти тенденции зависят от «специфических начальных
условий», которые, вообще говоря, в любой момент могут перестать
существовать [Там же, с. 148].
В данном пункте я полностью разделяю позицию Поппера, в том
числе относительно критики «главной ошибки» историцизма. Рассуждению Поппера я бы даже придал статус методологической нормы: как нельзя строить теоретическую историю. Итак, тенденции
сами должны быть объяснены с помощью законов, и Поппер не возражает в принципе против такой возможности [Там же, с. 143, 149,
175—178]. Это приводит нас к проблематике следующего тезиса.
1.4.3. Третий тезис Поппера: универсальные законы и
законы среднего уровня
Сами тенденции, действующие в определенном историческом периоде,
вообще говоря, могут быть объяснены через так называемые «законы»,
ограниченные рамками данного периода. Однако при этом нарушается
один из важнейших постулатов научного метода, который состоит в том,
что «сфера истинности наших законов является неограниченной».
Специфические начальные условия, регулярность которых необходима для продолжения тенденций в определенном историческом периоде, резонно объяснять через законы, действительность
Глава Т. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
50
которых ограничивается рамками данного периода. Иначе
говоря, речь идет о локальных законах или законах (и
соответствующих им теориях) «среднего уровня».
Однако Поппер видит в такой трактовке законов нарушение
важнейшей нормы научного исследования. Приведем его аргументацию.
Один из важнейших постулатов научного метода состоит в том, что
сфера истинности наших законов должна быть неограниченной.
Если бы наши законы сами были подвержены изменению, то изменение никогда нельзя было бы объяснить с помощью законов. Следовало бы допустить, что изменение является чудом. И тогда научному прогрессу наступил бы конец, ибо новые и неожиданные наблюдения не ставили бы нас перед необходимостью пересматривать
наши теории: ad hoс-гипотеза, что законы изменились заранее,
«объясняла» бы все, что угодно. Для социальных наук эти аргументы справедливы в не меньшей степени, чем для естествознания [Там
же, с. 119-120].
В данном случае с Поппером придется поспорить. Он недопустимым образом упрощает ситуацию, даже на своем излюбленном
поле естественных наук. Оптические законы распространения световых лучей существенно различаются для кристаллических, жидких и газообразных сред. Если лед в сосуде тает, а затем вода испаряется, то получается элементарный наглядный пример изменения
законов распространения света для данного пространственно-временного отрезка, но никакого «чуда» при этом не потребовалось.
Поппер мог бы возразить, что в любом случае действуют некие универсальные законы оптики, а характеристики среды являются частными переменными. В принципе можно согласиться с этим тезисом, но в научной практике вывод всего и вся из абстрактных
универсальных законов хоть и подразумевается как абстрактная
возможность, но никогда не реализуется. Берут сразу подходящие
для ситуации законы среднего уровня и отнюдь не переживают изза их «неуниверсальности».
Вместе с тем Поппер прав в том, что новые законы не должны
возникать подобно «Богу из машины» или ad hoс-гипотезе. Сам
переход от одних локальных законов к другим должен быть объяснен. Основой объяснения должны служить общие для них универсальные законы либо локальные законы высшего уровня. Очевидно, что для человеческих популяций (сообществ) подобная, уже собственно историческая изменчивость локальных законов является
более принципиальной и значимой.
1.4. Карл Поппер против теоретической истории
1.4.4. Четвертый тезис Поп пера: тривиальны ли законы
истории?
51
Даже если есть универсальные законы (действующие
во всех исторических периодах), то, как правило,
они совершенно тривиальны, неинтересны и подразумеваются
в самом элементарном здравом смысле.
Соответственно выявление универсальных законов
никакого научного интереса не представляет.
Поппер пишет: «Если мы говорим, что причиной смерти
Джордано Бруно явилось его сожжение на костре, то не обязательно упоминать при этом универсальный закон, гласящий, что
все живые существа при высокой температуре погибают. Такой
закон неявно подразумевается» [Поппер, 1993, с. 166—167]. В другом месте:
В истории нет таких унифицирующих теорий, вернее, есть множество
тривиальных универсальных законов, которые мы принимаем без доказательств. Эти законы практически не представляют никакого интереса и абсолютно не способны внести порядок в предмет рассмотрения. Например, если мы объясняем первый раздел Польши в
1772 году, указывая на то, что Польша не могла противостоять объединенным силам России, Пруссии и Австрии, то неявно применяем
некоторый тривиальный универсальный закон, такой как: «Если из
двух армий, которые примерно одинаково вооружены и имеют приблизительно одинаковых полководцев, но одна из них имеет подавляющее превосходство в живой силе, то другая никогда ее не победит».
(...) Такой закон может быть назван законом социологии военной власти, но он слишком тривиален, чтобы поставить серьезные проблемы
перед изучающими социологию или вызвать их интерес [Поппер, 1992,
с. 305-306].
Тезис Поппера о тривиальности исторических законов, равно как приводимые им примеры, не является, к сожалению, сильным местом в его системе аргументации. Если человек способен
усмотреть в явлении лишь тривиальные законы, то это никак не
свидетельствует об отсутствии законов нетривиальных, интересных и продуктивных в научном отношении. Множество людей
до Галилея наблюдали падающие предметы и катящиеся по плоскости шары, но ничего, кроме тривиальностей, они за этими явлениями не усматривали. «Чем тяжелее тело, тем оно быстрее падает — это природное сущностное свойство каждого тела» — что
может быть тривиальнее этой «истины», восходящей еще к Аристотелевой физике? Галилей посмотрел на ситуацию иначе, и это
52
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
сыграло немалую роль в становлении всего новоевропейского
естествознания.
Суждения и примеры Поппера верны только в узких границах
исторического атомизма, в которые он сам себя добровольно заключил. В то же время есть множество как классических, так и современных научных направлений теоретической истории, работающих с крупными историческими целостностями, длительными
процессами и тенденциями (см. предпоследний раздел). С учетом
этих идей сам масштаб проблем радикально меняется.
Своим примером о причине гибели Джордано Бруно на костре
Поппер поставил себя в весьма слабую позицию, чем не хотелось
бы пользоваться. Читатель может сам поразмыслить о спектре интересных проблем и возможных продуктивных теорий, касающихся причины роста религиозного сектантства, возрожденческой
гордыни, автономизации науки по отношению к официальной религии и церкви (Бруно был носителем всех трех тенденций), а также проблем эффективности меняющихся способов борьбы официальной
религии или идеологии с инакомыслием.
Вопрос о разделе Польши в 1772 г. выводит на глобальные исторические проблемы хода и методов борьбы за сферы влияния между военно-политическими и экономическими блоками государств
в Европе второй половины XVIII в.: между Австрией, Швецией,
Францией и взятой в помощницы Турцией, с одной стороны, и Россией, Пруссией, Англией - с другой. Почему иногда в таких «схватках гигантов» слабые стороны подвергаются разделу и аннексии (как
было неоднократно с Польшей, Чехословакией, Западной Украиной), а иногда державы-гиганты смиряются с независимостью страны-карлика и даже защищают ее статус нейтральности (здесь примерами являются Швейцария, Лихтенштейн, Люксембург). Сейчас,
в 90-х годах карта Европы вновь разморожена. Судьбы частей бывшей Югославии, молдавского Приднестровья, Крыма, Закарпатья,
Абхазии, Южной Осетии, Чечни будут решаться в ближайшие годы,
может быть, десятилетия. Борьба держав-гигантов за сферы влияния если и стала за 200 лет несколько внешне цивилизованней, но
продолжает быть весьма острой и жесткой. Так что проблемы и факторы (в том числе и локальные законы) самостояния небольших
стран в этих условиях оказываются не то что интересными и актуальными, но критическими для выживания.
Тривиальна причина, почему ослабленную раздорами Польшу
хладнокровно поделили три геополитических хищника, — это так.
7.4. Карл Поппер против теоретической истории
Но не тривиальным должен быть ответ на вопрос, при каком комплексе условий хищникам выгоднее бывает сохранить суверенность
слабой страны. Не тривиальны и более общие законы, лежащие в
основе сепаратистских и объединительных тенденций.
Поппер волен считать, что никаких других законов, кроме банальных истин здравого смысла, в истории нет. Я себе такую вольность позволить не могу.
7.4.5. Пятый тезис Поппера: проблема объяснения
цепи явлений
Не может быть какого-либо закона долговременного развития,
поскольку каждая цепь явлении в каждом своем звене
подчиняется новым комбинациям законов.
В качестве аргумента своей атомистической позиции относительно исторических фактов и законов Поппер вновь приводит аналогию с естествознанием, говоря, что даже для объяснения падения
яблока приходится привлекать актуальную и неповторяющуюся
последовательность законов [Поппер, 1993, с. 135].
Данный аргумент Поппера является характерным примером
того, как попадают в ловушку собственных неверно избранных предпосылок. Во-первых, Поппер продолжает считать «законами» только
предельные универсальные, фундаментальнейшие причинные связи
типа законов тяготения в естествознании или тривиальностей типа
«все живое погибает в огне», «какая армия сильнее, та и победит»
и т.п. Выше я постарался показать, что теоретическую историю интересуют совсем иные законы, в основном законы среднего уровня, причем объяснение явлений с их помощью вполне научно корректно. Во-вторых, если суждение Поппера в целом верно относительно каждой отдельной единичной цепи событий, то для типовых
цепей, для общей направленности событий, для тенденции дело
обстоит совершенно иначе.
Следует согласиться с Поппером, что не может быть единого
«чистого» универсального закона, который объяснял бы цепь единичных явлений. Но нет запрета на существование и поиск устойчивых констелляций законов среднего уровня, объясняющих типовую направленность или тенденцию таких цепей явлений в более
широком масштабе рассмотрения.
54
______ Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
1.4.6. Шестой тезис Поппера: холизм тотальностей и
холизм моделей
Нельзя создать общей исторической теории на основе обобщения
частных наблюдений, но холизм (целостный исследовательский подход)
в социальных науках, в том числе в истории, также невозможен,
поскольку в принципе невозможно охватить все аспекты
и элементы социального целого.
Расширение масштаба точки зрения на предмет подразумевает
целостный познавательный подход — холизм, но Поппер выдвигает
специальные аргументы и против холизма. В данном случае он проводит критику весьма корректно и выделяет два варианта холизма,
соответствующих разным пониманиям термина «целостность».
«Из современной холической литературы остается неясным, в
каком смысле употребляется слово «целостность». Оно обозначает:
1) совокупность всех свойств и аспектов вещи и особенно всех
отношений между составляющими ее частями; и
2) некоторые особые свойства или аспекты рассматриваемой вещи,
а именно те, благодаря которым она выступает как организованная
структура, а не как «простое множество» [Поппер, 1993, с. 89].
Поппер отвергает возможность исследования целостностей как
«тотальностей» в первом смысле и не протестует против приемлемости научного исследования целостностей как селективных абстрактных моделей во втором смысле.
К настоящему времени этот тезис представляется достаточно
очевидным и в системном подходе, и в общей научной методологии. Поэтому, присоединяясь к попперовской критике холизма тотальностей, будем далее использовать холизм моделей, не претендующий на охват всех элементов, аспектов и отношений предмета
исследования.
7.4.7. Седьмой тезис Поппера: проблема измерений в истории
Даже если какие-либо законы исторического развития
могут быть выявлены, то соответствующие гипотезы невозможно
проверить, поскольку невозможен или крайне затруднен количественный
анализ данных в науке истории, кроме того, невозможно установить
необходимые и достаточные условия для наступления определенного
исторического события.
Мы подошли к самым серьезным аргументам Поппера против
теоретической истории, значимость которых подтверждается сла-
7.4. Карл Поппер против теоретической истории
5g
бостью (если не сказать, отсутствием) достигнутых, проверенных и
признанных результатов в этой сфере социального знания. Не считая социальные, исторические гипотезы вообще непроверяемыми,
Поппер справедливо указывает на невозможность или крайнюю
затрудненность количественного анализа данных даже в такой математизированной социальной науке, как экономика. Однако этот
анализ является принципиально необходимым в тех случаях, когда
действуют противонаправленные факторы.
Серьезность приведенного аргумента многократно усиливается
при переходе от современной экономики к исторической экономике, где вообще доступ к количественным данным (как правило, отрывочным и односторонним) является редкой удачей. Для социальных, политических, культурных, технологических, психологических и иных аспектов исторического знания до сих пор в принципе
непонятно, что и как может быть количественно измерено (относительно преуспевшими можно считать только методы контентанализа текстовых источников, см., например: [Математика..., 1986].
Решение этой проблемы должно быть компромиссным по отношению к двум крайностям: максималистскому и, очевидно, невыполнимому требованию проверки теоретических гипотез точными количественными данными и ренегатскому отказу от каких-либо
измерений и оценок силы тех или иных факторов в истории. В методологии социальных наук хорошо известны следующие, возрастающие по точности, типы измерительных шкал:
• шкала наименований, где производится различение объектов
и им присваиваются имена (то же, что группировка или классифи
кация); числа здесь могут использоваться только в качестве имен,
подобно буквам алфавита;
• шкала порядка, по которой объекты располагаются в соответствии с относительной степенью выраженности выбранного пара
метра (каждый последующий объект «больше» предыдущего, но это
все, что фиксируется данной шкалой); каждой градации шкалы по
рядка (и объектам в ней) может быть сопоставлено число, но значение имеет только порядок;
• шкала интервалов, когда числа, сопоставленные объектам,
указывают не только на их порядок, но и на «расстояние» между
ними по выбранному параметру;
• шкала отношении (с единицей измерения), позволяющая указывать, во сколько раз параметр выражен больше у одного объекта,
чем у другого;
56
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
• абсолютная шкала (с нулем), позволяющая проводить независимое измерение параметра в единичных объектах через сопоставление значений и использование при этом (в общем случае) всего ряда вещественных чисел.
Максималистский подход требует измерения исторических
данных в абсолютной шкале (как это привычно в физике). Отказ
от любых измерений, прокламируемый приверженцами дильтеевской позиции о специфике предмета или метода «наук о духе»,
является, по сути дела, самоограничением мышления только шкалой наименований (группировки, классификации, описания единичных явлений).
Я согласен, что возможные рамки применения в исторической
науке шкалы отношений и абсолютной шкалы чрезвычайно узки.
Но они существенно расширяются при снижении требуемой точности и переходе к шкале интервалов и особенно к шкале порядка.
Все историки всегда пользовались и пользуются шкалой порядка, хотя могут и не подозревать об этом (как герой Мольера не
знал о том, что говорит прозой). Всем нам привычны суждения
историков о том, что одно сословие богаче или политически влиятельнее другого, что одна армия сильнее другой, что города, ремесла, торговля «растут», «развиваются», «расширяются» (т.е. по
некоторым параметрам больше в последующих периодах, чем в
предыдущих), но в каждом таком случае уже неявно используется
шкала порядка!
Вряд ли кто-то всерьез будет пытаться точно вычислить количественное отношение между факторами, способствующими развитию торговли в каком-то обществе (мировой системе, цивилизации,
ойкумене), и факторами, препятствующими этому развитию. Зато
мы можем выяснить, что первые были настолько сильнее, что уже к
такому-то времени было построено столько-то новых торговых городов, перевалочных пунктов, торговых дорог и открыто морских
путей. Если фактология достаточно богата, то в теоретических гипотезах можно даже ввести условные интервалы, причем суждения
об этой шкале будут опираться на расположенные в шкале интервалов эмпирические данные.
Оставим пока этот сложный вопрос методологии измерений в
исторической науке, но согласимся, что при разумном снижении
максималистских требований к точности, возможности таких измерений, особенно с использованием шкалы порядка, весьма богаты, интересны и перспективны.
1.4. Карл Поп пер против теоретической истории
57
7.4.8. Восьмой тезис Поппера: единичность
всемирной истории
Как бы ни обстояло дело с гипотезами, законами, теориями, касающимися
сходных, регулярных и вообще множественных исторических явлений,
но невозможно в принципе выявить закон развития во всемирной истории
человечества, поскольку это единичный процесс и о нем возможны
лишь единичные эмпирические утверждения.
Придется согласиться с Поппером, что теоретические гипотезы о
всемирной истории как о единичном явлении невозможны. Однако
аналоги этих гипотез, примененные не ко всемирной истории, а к ее
различным частям во времени и географическом пространстве, могут быть сформулированы и проверены. Таким образом, придется
довольствоваться предположением о том, что гипотезы, верные для
частей, верны (при соответствующих поправках) и для целого. Пусть
такой статус знания не удовлетворяет жесткому попперовскому стандарту «научного метода», зато он вполне соответствует более мягким
и жизненным критериям самой науки истории.
Теоретическая история не обязана и не может быть более точной и строгой, чем эмпирическая история. Теоретическое знание о
всемирной истории возможно; пусть оно никогда не будет столько
же строгим, сколько знание в теоретической физике (как того хотел бы Поппер), но нет принципиальных препятствий, чтобы сделать его не менее строгим, чем знание в эмпирической истории.
Кроме того, при недостижимости теоретических суждений о самой всемирной истории огромным достижением будет получение
знания о том, что в ней действуют такие-то закономерности, объясняющие ход и взаимодействие частных историй и описываемые
целым комплексом взаимосвязанных теорий.
7.4.9. Девятый тезис Поппера: непредсказуемость
развития науки
В любом случае «невозможна теория исторического развития,
основываясь на которой можно было бы заниматься историческим
предсказанием», поскольку логически невозможно предсказать
развитие научного знания, а оно оказывает значительное воздействие
на человеческую историю. «Это значит, что теоретическая история
невозможна».
Доводы в пользу этого утверждения Поппер развертывает следующим образом:
со
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
Если развивающееся человеческое знание существует, то мы не можем предвидеть того, о чем будем знать только завтра. (...) никакой
научный прорицатель (будь то человек или вычислительная машина)
не может научно предсказать свои собственные результаты, которые
будут получены в будущем. Добиться здесь успеха можно будет только
тогда, когда произойдет само событие и предсказывать будет поздно;
предсказание станет послесказанием [Поппер, 1993, с. 5—6].
С моей точки зрения, эта аргументация со всей своей логической строгостью и мощью ломится в открытые двери. Я даже готов
открыть их еще шире. На исторические события влияют (ничуть не
менее, чем научное знание) новые идеологии, новые правовые и
экономические идеи, новые философские течения и концепции,
новые направления в религии и морали, новые явления в культуре,
формах досуга, социальных потребностях, новые технологии. Ко
всем этим и множеству других факторов попперовское рассуждение о невозможности предсказания относится в не меньшей степени, чем к развитию научного знания.
В предыдущих разделах я уже отказался от историцизма и признал, что теоретическая история никогда не станет столь же точной
наукой, как теоретическая физика (см. обсуждение тезисов 2 и 8).
Однако к теоретической истории в моем понимании критика Поппера не относится. Его удар бьет мимо цели. Поппер справедливо
указывает, что даже в наиболее точных областях естествознания детальный прогноз событий на основе знания законов и начальных
условий возможен лишь в искусственно или естественно изолированных ситуациях (астрономические события в Солнечной системе
[Там же, с. 72, 160]). В остальных случаях в естествознании и тем более в социальных науках предсказанию подлежат только границы, в
пределах которых будут происходить те или иные непредсказуемые
события. Точность предсказаний можно наращивать, т.е. сужать эти
границы, но никогда не до степени детальных пророчеств: зачем науке отнимать хлеб у астрологов, каббалистов и духовидцев.
Исторические тенденции и локальные законы, которые предполагается использовать в теоретической истории и рациональной
философии истории, не являются абсолютными и универсальными (см. тезисы 2 и 3). Они сами действуют лишь в своих границах,
которые я предлагаю называть рамками выполнимости (законов или
тенденций).
При такой методологической установке социальные прогнозы
вполне допустимы (как модельные, «игровые» для исторического
1.4. Карл Поппер против теоретической истории
CQ
прошлого, так и реальные для будущего), причем при полном согласии с попперовским тезисом о непредсказуемости развития научного знания. Решение состоит в том, чтобы составлять и использовать социальный прогноз с учетом предпосылки, что будущие
непредсказуемые научные открытия (равно как идеологии, ценности, философские, религиозные, моральные идеи и т.п.) не нарушают рамок выполнимости тех законов* и тенденций, на основе которых делается этот прогноз. Если для данного случая такой предпосылки принять нельзя, то принимается решение о расширении
(ослаблении) рамок выполнимости, что приведет к меньшей точности прогноза. Когда значимость прогноза слишком велика, чтобы мы отказались его делать в угоду дистиллированной научной
точности, тогда предпринимается обратный ход. Такого рода балансировка — нормальный режим научной методологии. Самое важное, чтобы при обнаружении невозможности достичь в чем-либо
абсолютной точности у нас не опускались руки. Парадокс состоит в
том, что высокая интеллектуальная ответственность, строгий рационализм и большой мыслительный труд Поппера, обусловившие его
вывод о невозможности максималистской версии теоретической
истории, привели к тому, что очень многие махнули рукой на само
это научное направление. В результате в социальном и историческом познании только укрепился безответственный иррационализм,
органически связанный с отказом от серьезного труда продуктивного теоретического мышления в сфере истории.
1.4. 70. Десятый тезис Поппера: ответственность за
будущее
Историцизм, утверждающий некий объективный, закономерный
«ход истории», который можно только сокращать или облегчать,
но нельзя остановить или принципиально изменить, является
этически порочной доктриной, независимо от его
подтвержденности результатами «теоретической истории».
Мы сами ответственны за историю, в которой нет ни
фатального «хода», ни гарантии «прогресса», ни собственного «смысла».
Мы сами свободны придать тот или иной смысл истории и должны
«глубже осознать тот факт, что прогресс зависит от нас, от нашей
бдительности, от наших усилий, от ясности концепции относительно
наших целей и реалистического выбора таких целей».
Последний из выделенных мною аргументов Поппера носит уже
этический и экзистенциальный характер, что, между прочим, не
/-л
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
делает его слабее по сравнению с предыдущими гносеологическими и методологическими аргументами. Речь идет о том, что признание какого-либо «объективного хода истории» или присущего
ей «смысла» несовместимо с принципом ответственности
каждого из нас и всех вместе за то, что произойдет с нами и с миром
в будущем. По мнению Поппера, признание хода и смысла истории
отрицает также нашу свободу. Протест Поппера против «объективного хода истории», фатальная предопределенность которого позволяет нам перекладывать на него нашу ответственность за будущее, легко снимается. Когда мы отказались от признания какихлибо абсолютных, безусловных законов и тенденций в истории и
приняли решение об учете рамок выполнимости для локальных законов и тенденций, то тем самым уже были отвергнуты фатализм и
предопределенность.
К примеру, в современном мире имеют место очень мощные
тенденции роста разрушительного техногенного влияния на атмосферу, почвы, реки и Мировой океан. Признание этих тенденций
фатальными означало бы (в полном согласии с Поппером) снятие с
себя ответственности и прекращение какой-либо экологической
деятельности. В то же время есть локальный, но очень показательный опыт остановки такого рода тенденций. Еще 20—30 лет назад
рост загрязнения атмосферы в Токио имел самые угрожающие темпы. Сегодня же это город, конечно, не с идеально чистым воздухом
(для мегаполисов такое вообще вряд ли возможно), но уже вполне
приемлемый для жизни и здоровья людей. Получается, что в какойто момент тенденцию роста загрязнения удалось повернуть
вспять. Из рамок выполнимости тенденции роста загрязнения города был совершен переход в рамки выполнимости тенденции сокращения загрязнения. Практически сказанное было осуществлено за счет последовательной, долговременной стратегии ежегодного
ужесточения санкций за выбросы в атмосферу, инвестирования
экологически чистых технологий и проектов и т.д. То, что удается в
пределах города, хуже удается во всей стране и пока совсем не удается в глобальном масштабе. Но фатализма все равно нет, и от ответственности за будущее нас никто не избавит.
Поппер слишком поспешно, без какой-то попытки анализа, привязывает прогресс истории к наличию у нее цели. То, что история
движется к определенному, изначально установленному целевому
состоянию (Царствию Божьему, коммунизму, «точке Омега» и т.д.),
действительно, представляется крайне сомнительной идеей. Хотя
7.4. Кзрл Поппер против теоретической истории
она и неопровержима, но рациональное мышление, пользуясь
«бритвой Оккама» (не умножай сущностей сверх необходимости),
вполне может от этой идеи отказаться.
С «прогрессом» дело обстоит гораздо сложнее. О «прогрессе» или
«регрессе» в истории можно судить, совсем не привлекая идею «цели
истории». Для этих суждений вполне достаточно некоторой принятой специальным решением системы ценностей. Важно, что при
любой системе ценностей история будет полна и «прогрессов», и
«регрессов», что ставит методически сложные задачи абстрагирования для выявления самых общих результирующих тенденций.
Короче говоря, согласившись с Поппером, что ни о каком безусловном и абсолютном законе прогресса в истории, двигающем
ее к некой единой цели, не может быть и речи, я никак не могу согласиться с другой частью его утверждения. С моей точки зрения, о
прогрессе (равно как и о регрессе) в истории можно рассуждать вполне корректно, рационально, с опорой на эмпирические данные, что
предполагает рефлексию ценностных оснований для такого рода
суждений, причем сами эти ценности не очевидны и могут меняться со временем.
7.4.77. Методологические выводы
Сформулируем основные выводы для дальнейшей разработки
рациональной философии истории и теоретической истории:
• необходимо четко различать онтологические, общетеоретические и собственно теоретические положения, к которым должны
предъявляться разные требования, прежде всего относительно проверяемости;
• избегать абсолютизирования любой онтологии или общей те
ории; несмотря на их непроверяемость, должны быть выработаны
критерии, по которым непродуктивные общие теоретические и даже
онтологические положения могут быть скорректированы или даже
заменены другими;
• учитывать возможность и оправданность существования многих онтологии; следует поставить и решить проблему соотнесения
этой множественности с классическим представлением о единственности научной истины;
• отказаться от такого «способа проверки», как подбор подтверждающих примеров для выбранной онтологии и теории (в чем особенно грешили О. Шпенглер, А. Тойнби, Л. Гумилев); напротив,
g2
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
следует стремиться находить «аномалии», отсутствие которых будет тогда лучшим подтверждением теории, а наличие - стимулом
для ее пересмотра, коррекции или замены;
• учитывать зависимость исторических тенденций от условий
их выполнения, которые в общем случае не абсолютны и могут существенно измениться, даже перестать существовать;
• по возможности выявлять и указывать для каждой тенден
ции ее «рамки выполнимости» и факторы, влияющие на их из
менение;
• универсальные законы «для всех человеческих сообществ»
должны конкретизировать в (локальных) законах среднего уровня,
которые не только различны для разных сообществ, но и могут меняться со временем для каждого отдельного сообщества;
• переход от одних локальных законов к другим сам должен быть
объяснен законами более высокого уровня;
• принимать во внимание, что уровень локальных законов определяется широтой (в общем системном смысле) своих рамок выполнимости; в таком случае сама жизнь сообщества по некоторым
локальным законам может приводить к выходу за указанные рамки
и попаданию в «зону действия» новых локальных законов;
• учитывать, что, несмотря на возможную тривиальность при
чинных объяснений каждого атомарного исторического факта,
объяснение крупных сцеплений и последовательностей этих фак
тов не может быть тривиальным, но именно такой тип объяснений
интересует теоретическую историю;
• учитывать в этих объяснениях закономерности, по крайней
мере, трех групп: существование общества (или более крупной социетальной системы) как целого, воспроизводство и развитие в истории, смена одного типа общества другим типом;
• признавая невозможность объяснения длительной цепи явлений с помощью одного закона, учитывать вероятность устойчивых констелляций законов, объясняющих сходство типовых цепей
явлений;
• считать целью теоретической истории получение не одной теории об уникальной всемирной истории, а комплекса взаимосвязанных теорий, объясняющих ход и взаимодействие множества частных историй;
• использовать теории исторического развития для
предсказания не событий, а лишь границ протекания процессов,
причем с предпосылкой, что рамки выполнимости теорий не
изменятся;
1.4. Карл Поп пер против теоретической истории
/-->
• отказываясь от суждений о «цели истории», добиваться, чтобы
теоретическая история могла и внесла ясность в вопросы о «прогрессе» и «регрессе», пользуясь ясно сформулированными, недогматичными ценностными критериями; такие суждения никого не избавляют от ответственности, поскольку сохраняется свобода исторического самоопределения, отношения к прогрессу и самим ценностям.
Ί.4.12. Реальность теоретической истории
Читатель вправе спросить: сколько же можно заниматься абстрактным доказательством возможности теоретической истории? где
реальные подходы, исследования, результаты? Во-первых, вне зависимости от верности или неверности отдельных положений труды К. Маркса, М. Вебера, Р. Коллингвуда, А. Тойнби, Б. Малиновского, Р. Мертона, Л. Уайта уже представляют собой весомый вклад
в теоретическую историю. Во-вторых, наряду с классическими учениями в последние десятилетия сделано значительное продвижение в теоретическом осмыслении закономерностей истории. Здесь
я могу только перечислить основные направления и дать ссылки:
• системные и кибернетические концепции исторической динамики, социальных изменений, переходов от одних исторических
целостностей к другим, анализ структур истории [Boulding, 1970;
Prigogine, 1986; Laszlo, 1991; Lloyd, 1993];
• концепции воспроизводства и развития крупных исторических целостностей в диахронии, сравнительный анализ мировых
систем [Braudel, 1958; Wallerstein, 1980; Tilly, 1984; Chase-Dunn,
1989;
Chase-Dunn and Hall, 1993);
• концепции возникновения и развития цивилизаций [Тойнби, 1991; Wilkinson, 1987];
• концепции смены мировых военно-политических и экономических гегемонии, длительных геополитических циклов и «генеральных войн [Modelski, 1987; Rasier and Thompson, 1994];
• концепции социальных революций, социальной эволюции,
смены правящих режимов, развития «технологий власти» в обществе и т.д. [Chirot, 1994; Skocpol, 1979; Sanderson, Campbell and
Lindberg, 1991; Mann, 1987].
В-третьих, в отечественной науке, несмотря на пагубное давление идеологизированного «исторического материализма», появлялись отдельные, но весьма значительные работы, развивающие теоретическую историю [Грушин, 1961; Барг, 1984; Гумилев, 1991].
/-д
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
Особого внимания заслуживает недавняя книга И.М. Дьяконова
«Пути истории» [Дьяконов, 1994], где теоретическая модель восьмифазового хода истории обеспечена явными диагностическими признаками каждой фазы и краткими, но добротными эмпирическими
подтверждениями. (Замечу, что если судить по западным библиографиям, а мне их пришлось просматривать сотнями, то мировой социальной и исторической науке по-настоящему известны лишь три русских имени: П. Сорокин, Н. Кондратьев и И. Дьяконов.)
1.5. Ценности, феноменология
и прагматические предпосылки
исследования
Право на новые собственные ценности — откуда возьму я его?
Из права всех старых ценностей и границ этих ценностей.
Фридрих Ницше
1.5. Ί. Традиционные и новые познавательные ориентации
истории и философии истории
Проблема ценностных предпосылок теоретико-исторического
исследования формулируется следующим образом: Что значимо в
истории, что достойно отбора, описания и объяснения, на основе
каких ценностей нужно определять эту значимость и проводить этот
отбор? Конечным продуктом решения данной проблемы должны
быть ценностно обоснованные критерии отбора и указания на основные области феноменологии исторической действительности,
предназначенные для дальнейшего теоретического описания.
Учитывая уже имеющиеся результаты осмысления ценностной
нейтральности/ангажированности социально-исторического знания [Риккерт, 1912; Вебер, 1990], согласимся, что:
а) историческое описание — это всегда отбор «существенных»
явлений;
б) при отборе «существенного» не обойтись без ценностных критериев (ср.: «... Даже чисто эмпирическому научному исследованию
направление указывают культурные, следовательно, ценностные интересы» [Вебер, 1990, с. 570];
в) исходя из принципов рационального мышления эти ценностные критерии необходимо сделать явными.
1.5. Ценности, феноменология и прагматические предпосылки исследования
65
К. Поппер прямо призывал строить осознанно
«интересную нам» историю [Поппер, 1993]. Попытаемся
определить, что же «интересно» (значимо, существенно, ценно) в
истории с точки зрения философии ценностей. Иными словами,
это последовательная разработка «точки зрения» на всемирную
историю, которая будет далее использоваться в данной
исследовательской программе.
Наиболее древними и распространенными основаниями исторического интереса, по-видимому, являются политико-идеологические
стремления оправдать, возвеличить свой народ, веру, социальную
группу, укоренить в древности и тем самым повысить легитимность
существующей власти. Понятие «легитимность» — относительно
новое (М. Вебер), но соответствующая ему проблема оправдания и
идейного, религиозного, исторического обоснования власти в глазах населения почти столь же древняя, сколь древни сами отношения власти-подчинения среди людей.
С точки зрения утверждения легитимности история предстает
как серия победоносных войн и успешных реформ, проведенных
великими праотцами и их прямыми продолжателями - нынешней
правящей элитой (т. е. современной летописцу, придворному историку и т.д.). За неимением блестящих побед и благодеяний упор
делается на духовные завоевания. Всемирная история при таком
подходе неизбежно получается этнически, конфессионально или
национально центрированной.
Грубые и откровенно тенденциозные версии такого подхода в
целом отошли в прошлое, по крайней мере в среде профессиональной, уважающей себя исторической, социальной, политической
науки. Однако мягкие формы политико-идеологической тенденциозности не просто распространены, но до сих пор практически
повсеместны для национальных версий всемирной истории! Очевидно, это связано с такой социальной функцией исторического знания,
как воспитание патриотизма через все существующие (как правило,
лояльные по отношению к своему государству) академические и
образовательные институты.
Современные монографические исследования историков-профессионалов уже бывают свободны от такого рода предвзятости, что
обусловливает широкое разнообразие познавательных ориентации:
в фокус внимания историков попадают формы правления, технологии, армии и вооружения, коммуникации, экономические и классовые отношения, превращения менталитета, идеологии, особенности повседневной жизни и т.д.
3. Заказ № 673.
66
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
Для последних десятилетий характерно сосредоточение интереса
на «забытых» группах и слоях, темах исторического прошлого — женщинах, детях, слугах, рабах, «цветных», «социальной черни», разного рода маргиналах (незаконнорожденных, сектантах, бродягах, ворах, эмигрантах, проститутках, наркоманах, гомосексуалистах, сумасшедших, калеках и т.п.). Пишутся истории костюма, рукоделия,
жестикуляции, практики гаданий и предсказаний, тайного сыска и
шпионии, детских игр, детской сексуальности, каннибальства, разного рода извращений и отклонений в поведении, тюрем, ночлежек
и притонов, больниц и сумасшедших домов, казней и пыток, эпидемий, роли крыс и разнообразных паразитов в жизни людей прошлого и т.д. Отчасти это можно связать с исчерпанием традиционного
материала культурных антропологов: когда экзотика «примитивных
народов» оказалась описанной и каталогизированной, стали искать
и в больших количествах находить ее в истории, в том числе в виде
«забытых», ранее замалчиваемых сторон, казалось бы, хорошо известной европейской истории. В такой нетрадиционности познавательного интереса весьма преуспело направление так называемой социальной истории, имеющее источником и главным пропонентом знаменитую школу «Анналов» [Зельдин, 1993; Зидер, 1993; Пименова,
1993; Hareven, 1996]. В этой ориентации явственно просматривается
нонконформистский протест против многовекового традиционного
интереса историков к одной, действительно узкой сфере: «благородным деяниям великих мужей», т.е., как правило, к публичной политической и военной деятельности белых, взрослых, свободных, здоровых мужчин с высоким социальным статусом.
Надо отдать должное школе «Анналов» и всему направлению
социальной истории за указание на реальное разнообразие, разноцветье общественных групп и слоев прошлых веков и десятилетий.
Однако нонконформизм (равно как и конформизм по отношению
уже к новой моде среди историков) не должен быть основанием
выбора познавательных приоритетов для теоретической истории.
7.5.2. Люди прошлого как цели
познавательной деятельности
Да и вообще, что природе до каких бы то ни было ценностей ?
Это и не ее вовсе дело, это дело человека — ценить, любить,
ненавидеть, огорчаться, радоваться.
Лев Шестов
Согласно категорическому императиву Канта, люди должны
быть не только средством, но также и целью нашей деятельности.
7.5. Ценности, феноменология и прагматические предпосылки исследования
67
Распространим этот императив на нашу познавательную деятельность в сфере теоретической истории и получим следующий тезис:
люди прошлого не должны быть только средством для нашего познания чего-то другого, но сами должны стать целью нашего познания. Возможны самые разные трактовки такой познавательной
цели, поскольку человек — это микрокосм, богатство аспектов которого рядоположено богатству аспектов его окружения. Можно
центрировать интерес на исторической психологии, мышлении,
восприятии, менталитете людей прошлого, семье, характере труда
и досуга, структурах и деталях повседневной жизни. Что же в наибольшей степени отвечает направленности Кантова императива?
С достаточной уверенностью можно утверждать, что основанием императива являлось признание человеком разумности и субъективности других людей. Отсюда делаем следующий шаг — к уважению чужой субъективности, а далее — к уважению содержания и
значимостей этой чужой субъективности. Приложив эту максиму к
ситуации исторического познания, согласимся с тем, что исследователь должен уважать, не лишать значимости все то, что было значимо для людей прошлого, в изучаемом пространственно-временном фрагменте истории.
Таково первое требование познавательной ориентации исторического исследования: по возможности учитывать или даже фокусировать внимание на том, что было субъективно значимо для людей
прошлых эпох, т.е. на их мировоззрении, ценностях и потребностях.
Приняв данную познавательную установку, мы сталкиваемся как
минимум с двумя трудностями фундаментального характера.
Во-первых, разнообразие, пестрота, практическая необозримость, калейдоскопическая смена мировоззрений, ценностей и потребностей обществ, этносов, социальных групп делают весьма сомнительным решение проблем целостного теоретического описания и философского осмысления процессов всемирной истории.
Нужно было бы выбрать некий сквозной аспект в мировоззрениях.
Но на каком основании делать этот выбор?
Во-вторых, за бортом оказываются, очевидно, важные для хода
истории факторы: военные, политические, экономические, технологические, демографические, географические, экологические и т.д.
Вынести их за скобки - значит заняться уже не собственно философией истории, а философией истории мировоззрений, если таковая возможна. Включить вновь всю эту сверхсложность факторов — значит опять утерять точку зрения как избирательную познавательную ориентацию.
3*
68
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
Необходимо некое твердое основание общезначимости,
которое должно послужить нитью Ариадны в историософском и
теоретико-историческом исследованиях. Такое основание возьмем
из внешней по отношению к философии истории области — этики и
теории ценностей. Используем результаты этико-философских
исследований по выявлению и обоснованию общезначимых
ценностей [Rowls, 1971; Apel, 1983; von Kutschern, 1991]. Достаточно
детальное обоснование кардинальных и субкардинальных ценностей
в качестве общезначимых проведено в монографии «Философия
гуманитарного образования» [Розов, 1993], позже оно развернуто и
использовано при анализе современных социальных проблем разного
масштаба в работе «Ценности в проблемном мире: Философские
основания и социальные приложения конструктивной аксиологии»
[Розов, 1998]. В сжатом виде принципиальная логика рассуждения
состоит в следующем.
7.5.5. Этика ценностного сознания в 70 тезисах
Нельзя суждения о должном выводить из суждений о сущем.
Краткая формулировка «Закона Юма»
Постулат генерализации:
Нельзя обязывать — или аналогично — запрещать одному человеку,
не обязывая или разрешая в аналогичных случаях
то же самое другим людям.
Франц фон Кучера
Идея логического обоснования этики ценностного сознания
состоит в том, чтобы на основе определенных допущений и принципов, каждый из которых по отдельности либо очевиден, либо
вполне приемлем, с использованием общеизвестных истин здравого смысла, научных знаний вывести новые, нетривиальные и достаточно жесткие нормативные принципы, которые позволяли бы
продуктивно взаимодействовать и сотрудничать представителям с
разными и даже антагонистическими ценностными системами и
моральными установками, причем без подавления этого разнообразия, а только с помощью достижения согласия об определенных
общезначимых рамках поведения.
Общая структура данной логической конструкции состоит в следующем: задаются исходные допущения (схема логического вывода, нормативный постулат; при совмещении этих суждений и схем
выводятся новые нормативные принципы и определяются новые
7.5. Ценности, феноменология и прагматические предпосылки исследования
/-
Q
понятия. На основе заданных определений, представлений здравого смысла и научных знаний определяется состав общезначимых
(минимальных, но обязательных для всех) ценностей: кардинальных и субкардинальных. Проводится их отличие от так называемых «высших» ценностей и задается главный принцип этики ценностного сознания с опорой на новые понятия.
Исходные посылки и определения. Задаются следующие исходные
допущения и определения:
а) субъекты (индивиды или сообщества) в подавляющем большинстве имеют свои ценности и потребности и считают себя вправе им следовать и их защищать;
б) для осуществления любым субъектом S своих ценностей и потребностей E (специфических для субъекта, его этоса, т. е. Этосных
ценностей) всегда объективно необходимы определенные условия С;
в) требования к данным условиям С, объективно необходимым
(хотя и недостаточным) для осуществления любых ценностей и потребностей субъектом S, называются кардинальными ценностями
в отношении субъекта S;
г) всеобщность (распространение на всех субъектов) обязанности не нарушать какие-либо ценности в отношении субъекта S на
зывается общезначимостью этих ценностей, которые приобретают
при этом статус безусловных прав субъекта S.
Схема логического вывода. Принимается «императив ненарушения прав» как схема логического вывода в следующей формулировке*:
Посылки:
а) субъект SI должен не нарушать право субъекта S2 осуществ
лять Е;
б) для осуществления Е любым субъектом S объективно необ
ходимы условия С;
в) для сохранения условий С нельзя нарушать ценности V по
отношению к субъекту S.
Следствие:
г) субъект SI должен не нарушать ценности V по отношению к
субъекту S2.
* Данная схема вывода перекликается с «импликативным императивом» (К. Апель,
В. Хесле) и также предполагает возможность включения ненормативного (например, научного) знания для определения того, какие условия С объективно необходимы для осуществления этосных ценностей Е и нарушение каких ценностей
V наиболее разрушительно или опасно для условий С.
7Q
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
Иначе говоря, внутрь логической конструкции нормативных
суждений инкапсулируются ненормативные (т. е. не прескриптивные, а дескриптивные) суждения, получаемые с помощью объективного («нормативно неангажированного») познания, прежде всего
научного.
Постулат генерализации. Принимается постулат генерализации
в следующей формулировке: в общем случае, заявляя свое право, признавай его и за другими людьми; вменяя другим людям обязанности,
признавай их и за собой. Несогласие с данным постулатом в принципе возможно, но несогласные ставят себя в уязвимую позицию, поскольку лишаются нормативной основы для протеста против ущемления их прав, налагания на них обязанностей теми субъектами,
которые за собой эти права оставляют, а от обязанностей освобождаются, причем в общем случае, т.е. без каких-либо специальных
оснований для этого неравноправия.
Далее, исходя из общих представлений о равноправии и справедливости (ср. с универсализмом категорического императива
И. Канта, защищающим «всех разумных существ», и теорией справедливости Дж. Роулза), придадим постулату генерализации всеобщий и непреложный нормативный статус.
Принцип всеобщности защиты прав. Каждый, кто считает себя
вправе иметь и осуществлять собственные ценности и потребности, полагая, что другие люди обязаны не нарушать эти права (см.
посылку а), должен признать на основе принятого постулата генерализации, что каждый другой субъект (индивид или сообщество
нынешнего, всех прошлых и всех будущих поколений) имеет право
на осуществление своих ценностей и потребностей. Соответственно этот субъект должен признать собственные обязанности не ущемлять эти права других субъектов.
Принципу защиты прав придается всеобщий и непреложный
нормативный статус, поскольку, согласно посылке а) те субъекты,
которые считают себя вправе осуществлять собственные ценности
и потребности, составляют подавляющее большинство, а те, которые отказываются от следования собственным ценностям и потребностям (например, смирившиеся с собственным униженным положением социальные и половозрастные группы), все равно нуждаются в защите от притеснения.
В соответствии с данным принципом утверждаются права следования каждым субъектом своим ценностям и потребностям, но в
границах ненарушения таких же прав у других субъектов (ср. с тем
7.5. Ценности, феноменология и прагматические предпосылки исследования
71
же по сути, но менее точно сформулированным принципом
«свобода каждого ограничена свободой других»).
Таким образом, каждый субъект (в роли SI) должен не нарушать право каждого другого субъекта (в роли S2) осуществлять его
этосные ценности и потребности Е.
Обоснование общезначимости кардинальных ценностей. Совмещение принципа всеобщности защиты прав императива ненарушения
прав, предпосылки объективных условий и определения кардинальных ценностей (предпосылка в) влечет всеобщность обязанности
не нарушать кардинальные ценности по отношению к кому бы то
ни было. Точнее, каждый субъект не должен нарушать кардинальные ценности по отношению к каждому другому субъекту, т.е. ухудшать общие условия осуществления кем-либо его этосных ценностей и потребностей.
Таким образом, согласно определению, кардинальные ценности
общезначимы и имеют статус безусловных прав каждого субъекта.
Состав кардинальных ценностей. В состав кардинальных ценностей, необходимых условий осуществления любым субъектом
S своих этосных ценностей и потребностей, входят следующие
компоненты:
• жизнь, здоровье, свобода мысли, свобода принятия и выпол
нения человеком решений относительно собственной жизни;
• личное достоинство, понимаемое здесь как право на защиту
от публичного унижения и неправового физического насилия, так
же считается кардинальной ценностью, поскольку постоянная опас
ность, тем более практика публичного унижения и физического
насилия, неизбежно деформирует психику и препятствует осуще
ствлению права на свободный выбор и следование этосным ценно
стям и потребностям (что может быть доказано историческими на
блюдениями и объективными методами психологии);
• возможность иметь семью и продолжать род, воспитывать сво
их детей по собственному усмотрению причисляется к кардиналь
ным ценностям, поскольку в роли субъекта может выступать не толь
ко он сам или сообщество современников, но также «диахронное
сообщество», состоящее из двух и более поколений: семья, род, клан,
этнос. Очевидно, что защита такой преемственности необходима
для воспроизводства этосных ценностей и потребностей при смене
поколений;
• доступность культуры общества, означающая, с одной сторо
ны, достижение некоторого минимального уровня развития позна-
72
Глава 1
· НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
вательных способностей субъекта (грамотность и т.п.), а с другой —
открытость источников культурной информации (библиотеки, школы и т.д.), считается кардинальной ценностью, поскольку лишение
некоторых субъектов (по расовому, половому, имущественному,
сословному или иным признакам) такого доступа ущемляет их право на ценностное самоопределение и соответствующую свободу
жизнестроительства;
• право добывать своим трудом жизненные блага для трудоспособных и минимальное жизнеобеспечение (пропитание, одежду,
жилье) для нетрудоспособных и безработных, поскольку без этого
осуществление этосных ценностей и потребностей в общем случае
невозможно.
Определение и общезначимость субкардинальных ценностей. Сами
кардинальные ценности могут быть поставлены на место условий
С в структуре императива ненарушения прав (посылка б). В этом
случае на месте V (посылка в) окажутся некие другие ценности (называемые субкардинальными), ненарушение которых является необходимым условием осуществления кардинальных ценностей.
При дальнейшем рекурсивном применении тех же процедур к
субкардинальным ценностям можно выделять суб-субкардинальные
ценности и т.д. Применение к этим ценностям тех же принципов
позволяет считать субкардинальные ценности со всей последующей
подчиненной иерархией также общезначимыми*. Поэтому можно
говорить об общезначимых ценностях первого порядка (кардинальных), второго порядка (субкардинальных), третьего порядка (субсубкардинальных) и т.д.
Состав субкардинальных ценностей. Последние определяются на
основе их определения и состава кардинальных ценностей:
• для сохранения жизни каждого человека необходима безопасность (военная, внутренняя от преступности, от стихийных бедствий);
• для здоровья — минимальное жизнеобеспечение (пропитание,
одежда, жилище) и экологические условия (состояние атмосферы,
воды, продуктов питания, уровня радиации, климата*);
* Общезначимость субкардинальных ценностей, в частности, означает, что
люди нынешних поколений не имеют права нарушать экологические ценности,
лишать доступа к ресурсам людей всех последующих поколений. Это касается, например, загрязнения среды, вырубки лесов, хищнического потребления или распродажи невозобновимых ресурсов. Данный принцип является твердым этическим основанием доктрины устойчивого развития (не оставлять потомкам условий
худших, чем достались нам).
1.5. Ценности, феноменология и прагматические предпосылки исследования
• для свободы и достоинства — социальные (традиционные
73
—
моральные и/или правовые) гарантии и нормы окружения,
защищающие от публичного унижения и неправового
физического на силия, защита известного комплекса гражданских
свобод (свободы совести, свободы слова, свободы собраний и
ассоциаций, неприкосновенности жилища, защиты собственности
и пр.), какая-либо форма реального участия в принятии
социально значимых решений общества (через институты
представительства, выборов, традиционные институты кланов,
советов старейшин и т.п.);
• для права иметь семью, продолжать род, воспитывать детей
по своему усмотрению — запрет на вмешательство в семейное вос
питание (за исключением случаев физического насилия и публич
ного унижения по отношению к членам своей семьи), предоставле
ние доли ресурсов общества на образовательные институты для эт
нокультурных меньшинств;
• для доступа к культуре общества - запрет на утаивание или
систематическое искажение информации (например, исторической)
в школах, библиотеках, прессе и т.п., обязательная грамотность в
письменных культурах, обязательное начальное образование, воз
можности продолжения образования в современных обществах.
Различение общезначимых и высших ценностей. Каждый субъект
вправе иметь и, как правило, имеет среди своих этосных ценностей
собственные высшие ценности как главные ориентиры его устремлений, на достижение которых, по его мнению, следует тратить основную часть усилий, времени и ресурсов*. Общезначимые ценности в общем случае не являются высшими и не должны навязываться
в качестве таковых каким-либо субъектам (индивидам или сообществам) в силу постулата генерализации и принципа всеобщности
защиты прав.
* Примерами таких высших ценностей могут быть бог, благодать, спасение
для верующего, красота для художника, истина для ученого, добро для моралиста,
долг для стоика, воздержание для аскета, справедливость для судьи, талант и признание для артиста, наслаждение для гедониста, польза для прагматика, обычай
для традиционалиста, власть для политика, победа и мощь для военного, свобода
(личности и деятельности) для либерала, свобода (своей нации или этноса) для
патриота-сепаратиста, целостность страны/империи (с сохранением всех провинций) для патриота-державника и т.д. Отметим существенное отличие такого рода
высших ценностей от заданного состава кардинальных и субкардинальных ценностей, а также принципиальную возможность каждой этосной группы договориться
по этой минимальной базе общезначимых ценностей даже при наличии антагонизма по высшим ценностям (свобода этноса versus целостность державы, воздержание аскета versus наслаждение гедониста и т.д.).
ηл
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
Общезначимые ценности — ценности «минимальные», они составляют необходимую общую минимальную платформу для вынужденного взаимодействия субъектов с разными этосными, в том числе разными (и даже противоречащими друг другу!) высшими, ценностями.
Принцип этики ценностного сознания. Данный принцип состоит
в совмещении максимально широкого плюрализма относительно
разных этосных, в том числе высших, ценностей у разных субъектов (индивидов или сообществ) с жесткой ригористической защитой всего круга общезначимых (кардинальных, субкардинальных
и т.д.) ценностей.
7.5.4. Общезначимые ценности и мировоззрения прошлого
Без идеал о над собой человек, в духовном смысле этого слова,
не может правильно жить. Ценности же, составляющие этот идеал,
открываются в истории, и, с прогрессом культуры, они,
подобно звездам на небе, одна за другой вступают в горизонт человека.
Это не старые ценности, не новые ценности, это просто ценности.
Алоиз Риль
Как влияет доктрина ценностного сознания на решение проблемы значимости исторического материала?
Прежде всего среди пестроты и разнообразия аспектов мировоззрения, ценностей и потребностей людей прошлого особый интерес начинают представлять не высшие, устремляющие (как правило, связанные с властью, социальным статусом, религией, богатством), а «минимальные» ценности — прототипы и разного рода
эквиваленты современных кардинальных и субкардинальных ценностей. Защита человеческой жизни, забота о безопасности, защита свободы и достоинства, терпимость к иноверию, инакомыслию
и вообще чужому, забота о здоровье и санитарии, признание прав
заводить семью и продолжать род, забота о сохранении несущих
свойств окружающей природы — все это оказывается сквозным стержнем исторического интереса с точки зрения доктрины общезначимых ценностей.
Каков был уровень осознания и практической защиты соответствующих ценностей в разных обществах и эпохах? Что и каким
образом влияет на изменения этих ценностей?
Как видим, здесь есть некое пересечение с классическими, перешедшими из Просвещения через Канта в немецкую философию
истории идеями рассмотрения всемирной истории как прогресса
7.5. Ценности, феноменология и прагматические предпосылки исследования
75
Разума и/или Свободы. По крайней мере, все прогрессы и регрессы
в понимании и практическом осуществлении принципа свободы, безусловно, попадают в выделенный сектор познавательного интереса.
Основное различие состоит в том, что речь пойдет уже не о развертывании одной высшей Идеи в едином историческом Прогрессе, а, по всей вероятности, о стагнация*, чередующихся с частичными подъемами, редких удивительных взлетах, нередких провалах и регрессах, иначе говоря, о сложной нелинейной динамике
развития всего спектра минимальных ценностей, связанных с защитой основных условий жизни и активности людей.
7.5.5. Общезначимые ценности и объективные факторы
исторической динамики
Большая часть людей довольна жизнью,
пока не задеты их честь или имущество.
Николо Макиавелли
Вначале коротко рассмотрим «активную» общезначимость ценностей, т.е. обязанность их соблюдать действующими субъектами.
Согласно правовому принципу «закон обратной силы не имеет». До
формулирования и институирования в общественном сознании некоей нормы нельзя никого обвинять в ее несоблюдении. В юридическом смысле обвинять нельзя, однако моральные оценки насилия в истории (нарушения ценностей жизни, здоровья, свободы,
достоинства и т.д.) вполне возможны, хотя и с поправками на специфику «тогдашней морали».
На основе кардинальных ценностей строится обобщенный гуманистический критерий оценки той или иной социально-исторической целостности. Каков в данном месте и времени объективный уровень защиты кардинальных ценностей (перечисленных выше) для
представителей различных социальных групп, такова операционализация хорошо известной человекоцентричной установки в социальных и исторических науках. Рассмотрим детальнее аспект «страдательной» общезначимости кардинальных ценностей по отношению
к тем субъектам (индивидам и сообществам), которые терпят разного рода изменения условий для сохранения своей жизни и здоровья,
отстаивания своей свободы, достоинства, доступа к культурной информации, возможностей содержать себя и семью, продолжать род.
Можно смело предположить, что эти условия и их изменения
были всегда объективно значимы для всех поколений людей, при-
ηs
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
чем автономно от степени осознания ими этой значимости. Разумеется, изменение жизненно важных условий не может пройти незамеченным, но осмысляется средствами имеющихся культурных
кодов. Действительно, условия безопасности, климата, питания,
санитарии, отношений власти, принуждения, насилия, правила
доступа к культурной информации и экономическим ресурсам с
точки зрения минимального жизнеобеспечения были и будут объективно значимы в силу некоей видовой общности представителей
человеческого рода. «Природа человека», разумеется, исторически
изменчива, в настоящее время это не требует доказательств, но видовые границы изменений достаточно стабильны. Общезначимые
условия человеческой жизнедеятельности соответствуют именно
этой стабильности границ.
То же можно сказать и о субкардинальных ценностях, соответствующих условиям поддержания указанных выше условий. Так,
истощение и засоление почв, истощение ресурсов базовых процессов жизнедеятельности, отрешение групп и слоев населения от
принятия социальных решений также всегда объективно значимы, хотя уже не прямо, а опосредованно влияют на осуществление людьми их ценностей и потребностей. При любой глубине
рассмотрения объективных условий осуществления этосных ценностей и потребностей можно выявить техноприродные (ландшафтные, климатические, ресурсные, техногенные) и социальные в
широком смысле (традиционные, политико-правовые, экономические, геополитические, военные) аспекты. Достаточно очевидно,
что как техноприродные, так и социальные условия осуществления
этосных ценностей и потребностей сообществ меняются с ходом
истории. На этой основе формулируется ценностная предпосылка
выбора феноменологии для теоретико-исторических исследований: значимо прежде всего то, что в наибольшей мере влияет на
объективный уровень общезначимых ценностей, иначе говоря, что
определяет (улучшает или ухудшает) условия осуществления этосных ценностей и потребностей представителями изучаемого исторического сообщества.
1.5.6. феноменология исторической динамики
Тот, кто не запоминает прошлого, осужден на повторение его.
Сантаяна
Существенным признано то в истории, что влияет на смену
(рост ими падение) уровня защиты общезначимых ценностей. Таким
1.5. Ценности, феноменология и прагматические предпосылки исследования
77
образом, существенными должны считаться явления, прямо
связанные:
а) с жизнью и здоровьем людей — война и опасность войны, судь
бы побежденных, характер внутреннего порядка безопасности, за
щищенность от стихийных бедствий, эпидемий;
б) с достоинством, основными свободами личности, правом
иметь семью и воспитывать потомство — структура и характер по
литико-правовых отношений (их прототипов и аналогов), возмож
ности социального выбора для представителей разных групп, со
циальные гарантии свобод (традиционные, правовые), нормы со
циального общения, культурная, языковая, религиозная политика;
в) с минимальным жизнеобеспечением - ресурсы, известные и
доступные для популяции на данной территории, формы контроля
над ресурсами и социальные нормы, относящиеся к доступу и рас
пределению ресурсов и производимых благ, характер потоков и
скопления благ (в том числе символических — денег и их аналогов),
тенденции изменений окружающей среды с точки зрения ресурсов
и условии жизнеобеспечения;
г) с мировоззрением, ценностями и потребностями людей —
произведения литературы, искусства, философии, науки, мате
риальной культуры; мифы, религии, верования, идеологии, уто
пии и т.п.
Разумеется, это только первый, поверхностный слой. Например,
здесь не упомянуты техника и технология, но вполне очевидна их
значимость для вопросов войны, доступа к ресурсам и производства новых ресурсов, для большинства форм экономической деятельности.
Таким образом, попытавшись вначале сузить феноменологию,
мы вернулись к практически необъятной ее широте. Однако это уже
другая широта: она имеет в каждом случае «стяжку» по отношению
к выявленным общезначимым ценностям, появляется как бы «линейка», с помощью которой можно расширять или сужать спектр
видения по отношению к явно заданному «центру притяжения» —
уровню защиты общезначимых ценностей в данном месте и времени исторического прошлого по отношению к представителям разных социальных групп.
Далее будет предпринят подход к выделению особо значимых
для теоретического описания предметных областей всемирной истории с точки зрения познавательного обеспечения глобальнопрактических задач, связанных с безопасностью, мировой бедностью, экологией, конверсией научно-технического прогресса и др.
7.5. Ценности, феноменология и прагматические предпосылки исследования
78
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
7.5.7. Применение исторических теорий в
социальной практике
Философские учения о жизни
зачастую так же обманывают,
как вывески с надписью:
«Стирка белья» на толкучке.
Вздумай кто явиться сюда с бельем,
он будет сильно разочарован, —
вывеска выставлена для продажи.
Серен Киркегор
Знания об истории использовались так или иначе в политике и
социальной практике с давних времен. Что нового вносит теоретический подход?
Достаточно очевидно, что без привлечения теорий и моделей исторические знания могут использоваться в практике лишь в форме эмпирического знания о прецедентах. «Там-то тогда-то тот-то провел
такую-то реформу и добился (не добился) успеха» — пример стандартной формы знания об историческом прецеденте, причем эмпирические детали могут быть сколь угодно подробными, сути дела это не меняет. Следует ли отбросить знания о прецедентах в пользу теорий и
моделей исторической динамики? Ни в коем случае. Каждый прецедент является богатейшим источником информации, прежде всего для
проверки и коррекции самих теорий и моделей. Зачем же тогда нужны
последние, почему знания о прецедентах недостаточны?
Само эмпирическое знание об исторической ситуации, прецеденте не позволяет решить, что было существенным, а что нет. Поэтому все исторические прецеденты, включая самые известные и
изученные (например, революция 1789—1794гг. во Франции или
Октябрьская революция в России 1917 г.), допускают широкий
спектр толкований, вплоть до взаимоисключающих. Знание разных
прецедентов, их сравнение и сопоставление уже гораздо более надежно, поскольку позволяет выявить инвариантные закономерности. Однако любые инварианты уже имеют статус модели! Например,
именно на модельном уровне столь изящно и эффективно построено изложение практических рекомендаций в «Государе» Н. Макиавелли. Почему же не ограничиться уровнем модели? Зачем забираться в абстрактные выси теорий?
Все индуктивно полученные модели имеют по меньшей мере
следующие ограничения:
• узость применения, отсутствие корректного подхода для
79
пе
реноса моделей на новые ситуации;
• понятийная ригидность, привязанность к эмпирическим ис
точникам, денотатам модельных понятий;
• отсутствие слоя абстрактных теоретических понятий, что обус
ловливает невозможность понятийных трансформаций, которые,
как правило, необходимы при постановке Ъ решении исследователь
ских и практических задач;
• скрытость, непрозрачность внутренних управляющих зако
нов, соответствующая невозможность проверки гипотез, малая
объяснительная и предсказательная сила;
• громоздкость, логическая аморфность и необозримость мо
делей при росте числа типовых ситуаций.
Именно для снятия этих ограничений теории строятся как дедуктивно организованные совокупности суждений, построенные в
аппарате точно определенных абстрактных понятий. При наличии
такого рода теории индуктивная модель не отбрасывается, а преобразуется в частную интерпретацию теории — теоретическую модель.
Такая модель уже является прозрачной, допускающей многообразную проверку своих суждений-гипотез.
Исторический прецедент обычно понимается как пересечение нескольких моделей и соответственно нескольких теорий.
Благодаря этому прецедент становится прозрачным, с помощью
моделей и теорий в нем выделяются существенные стороны, механизмы и внутренние законы. Эта прозрачность ценна не сама
по себе, а как необходимое условие использования исторических
знаний в социальной практике. Никому не нравится «механический перенос» какого-либо исторического опыта на новую реальность. Однако мало кто задумывается о том, что без теоретического и модельного знания об исторических прецедентах любой
перенос будет неизбежно механическим. Различия будут состоять лишь в количестве переносимых деталей. Без теории остается в принципе неизвестным, как, почему и какие именно знания
о прошлом нужно использовать.
Представим абстрактную модель приложения теорий в постановке и решении практических задач. Под практической задачей
будем понимать точно сформулированное намерение некоторого
субъекта (индивида, сообщества) осуществить перевод некоторых
входов в определенные выходы, иначе говоря, начать и обеспечить
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
80
протекание процесса с определенной целью и ограничениями. Теоретическое знание используется в данном случае как поставщик
моделей этого процесса. Прежде чем приступить к решению практической задачи «в натуре», ее решают в мысленном плане и на разного рода моделях (физических, математических, электронных).
После нескольких кругов итераций получим решение практической задачи, теоретически обоснованное и проверенное на эмпирическом (модельном) уровне.
В практическом плане человеку требуются, как правило, серии
явлений в некоторых нормативно заданных рамках характеристик.
Однако для получения этих явлений необходимо преобразование
сущностей. Теории и модели предназначены именно для мыслительного оперирования сущностями.
Зафиксируем общие методологические требования к теориям и моделям исторической динамики, исходя из необходимости
их использования для постановки и решения задач социальной
практики:
1) теории исторической динамики должны быть дедуктивно
организованными совокупностями суждений, модельные интерпре
тации которых представляют механизмы и процессы исторических
изменений, условия их «запуска» и ориентации, устойчивые кон
стелляции этих механизмов;
2) эти модели должны позволять определять, при каких началь
ных и последующих условиях выделенный социальный объект как
явление-причина порождает серии явлений-следствий в норматив
но заданных рамках;
3) модели должны позволять определять необходимые и доста
точные условия (а также воздействия, создающие их) прекращения
изменения социального объекта в нормативно нежелательном на
правлении, условия смены тенденций его изменений.
1.5.8. Современная глобальная проблематика:
основания и приоритеты
А мир, выходит, пусть стоит на месте,
пока ты не выработаешь методологии?
Робер Музиль
Содержательные требования к теориям и моделям исторической динамики могут быть сформулированы, если известно, хотя
7.5. Ценности, феноменология и прагматические предпосылки исследования
81
бы в общих чертах, для решения каких социальных задач они будут использоваться. Задачи локального и национального уровней
весьма специфичны. Поскольку философия истории и теоретическая история имеют видение всемирного масштаба, то и их теории
должны предназначаться в первую очередь для решения социально-практических задач глобального уровня.
Не явится ли противоречием то, что мы будем говорить о современных глобальных проблемах до философского осмысления
вопросов хода и смысла истории, исторического самоопределения? Нет, реальная практика не может ждать и не ждет никогда
полноты теоретических и философских обоснований, ее задачи
вытекают из реальных трудностей и кризисов современных обществ. Практические задачи глобального масштаба существуют
вне зависимости от продвижения или непродвижения теории.
Другое дело, что впоследствии, на основе теоретических знаний
о структуре, динамике и ходе истории, а также разработанных философских представлений о смысле (смыслах) истории, возможно и вероятно последующее внесение существенных корректировок в постановку и стратегии решения этих задач глобальной
практики.
Следующий список практических задач глобального развития
основан на доктрине ценностного сознания, кратко представленной выше (и более подробно в [Розов, 1992, 1994]). В особом комментарии нуждается последовательность групп задач: от наиболее
острых и неотложных к более перспективным, условия для решения которых еще не созрели.
Степень остроты и неотложности определяется реальностью,
масштабом и опасностью нарушения выделенных выше общезначимых (кардинальных и субкардинальных) ценностей. В то
же время перспективность задач (например, связанных с развитием образования и средств массовых коммуникаций и информации) отнюдь не означает, что в этих сферах на сегодня нет
практических задач. Очевидно, что работа над каждой группой
задач должна вестись параллельно. Приоритеты остроты и неотложности означают только центрированность, фокус сосредоточения внимания, усилий и ресурсов. После решения первой
группы практических задач создаются условия для перенаправления основной части усилий и ресурсов на следующую группу
задач и т.д.
«2
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
1.5.9. Современная глобальная проблематика:
основные группы задач
Порядок мира тревожен, он - родное дитя беспорядка
и может не совпадать с нашими мыслями о том,
что хорошо и что плохо.
Александр Блок
Не требуй слишком многого и не бойся того, что твое
справедливое требование ни к чему не приведет.
Людвиг Витгенштейн
1. Создание эффективных и недорогих систем безопасности на оикуменическом * (мировые регионы) и глобальном уровнях. Данные системы должны позволять, с одной стороны, защищать кардинальные ценности всего населения каждой ойкумены, поддерживать
стабильность, разрешать территориальные, межэтнические и прочие конфликты преимущественно мирным путем, а с другой стороны - существенно перенаправлять ресурсы национальных государств с оборонительных целей и программ на мирные.
Приоритетность этой группы задач определяется, во-первых,
прямой связью безопасности с кардинальными ценностями жизни,
здоровья и свободы, во-вторых, фактической общеизвестной гипертрофией производства оружия, оборонного сектора в каждом государственном бюджете. Если не сократить долю ресурсов, затрачиваемых на производство вооружения, не снизить геополитическую
напряженность в каждой ойкумене и между ойкуменами, то все
надежды на существенный прорыв в решении остальных задачтлобальной практики (см. ниже) окажутся тщетными.
2. Преодоление массовой бедности, голода, эпидемий, перенаселенности.
Богатые раньше нас встали, да все и расхватали.
Богатый - в пир, убогий — в мир (по миру).
Нивка не моя, а серп чужой.
Денег много — великий грех, денег мало - грешней того.
Согрешишь и еще, когда в брюхе тощо.
Русские народные пословицы
Здесь пойдет речь о таком изменении порядка мировой экономики, доступа к планетарным ресурсам, при котором развитым странам и международным корпорациям (пусть не всем, но хотя бы неко* Здесь используется калька с исконно греческого слова «ойкумена», а не латинизированного «экумена». Во-первых, это позволяет отличать нейтрально-географическое «ойкуменическое» от «экуменического» как устоявшегося обозначения воссоединительных движений в христианстве. Во-вторых (и это главное),
7.5. Ценности, феноменология и прагматические предпосылки исследования
83
торьш) стало бы выгоднее оказывать поддержку в социальноэкономическом и культурном развитии беднейших мировых
регионов и стран, использовать рост человеческих ресурсов в них,
чем делать расходы на безопасность от волн миграций, эпидемий,
социальной и военной агрессии со стороны этих наиболее
неблагополучных регионов. Соответственно речь идет о создании
и реализации таких программ помощи и поддержки, которые
запускали
бы
в
беднейших
странах
механизмы
исторического саморазвития.
Решение этих задач должно также включать цивилизованные,
гуманные, но достаточно эффективные формы контроля над рождаемостью. Масштабное решение этих задач невозможно без достижения стабильной и недорогой глобальной безопасности. Но и
без решения задач бедности и перенаселенности невозможно решение последующих экологических задач.
Действительно, как защитить леса от вырубки, если на доходах
от продаж древесины кормится огромное и растущее население?
3. Задачи преодоления и предотвращения экологических кризисов,
установления режима устойчивого развития. Устойчивое развитие
по определению совмещает социально-экономический, культурный, технологический прогресс с сохранением (в идеале восстановлением) условий природной среды, которые, по меньшей мере, не
должны ухудшаться при смене человеческих поколений [Meadows
étal., 1992].
Задачи данной группы прямо направлены на защиту субкардинальных экологических ценностей (качества воды, воздуха,
почв, продуктов питания, ландшафтов) - техноприродных ниш человеческой жизни, свойств атмосферы, уровня излучений и т.д. Общеизвестно, что решение экологических задач требует огромных
ресурсных вложений. Только при решении задач групп 1 и 2 станет возможным, во-первых, переориентировать национальные
бюджеты с безопасности на экологию, а во-вторых, стимулировать массовый рост потребностей людей жить в экологически здоровом окружении, достигнуть в этом широкого социального консенсуса и канализировать личные средства граждан для решения
экологических задач.
использование греческого оригинала в русском тексте служит знаком прямой преемственности русской культуры и языка от Эллады и Византии, поэтому пользование лексическими услугами другого преемника — Рима, латыни и взросшей на этой
почве западной культуры — представляется излишним.
84
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
Вообще говоря, на пороге XXI в. решение задач трех
указанных групп уже представляется утопией. Если в течение всего
грядущего столетия их удастся решить хотя бы в основном — это уже
будет триумфом человеческой рациональности и доброй воли. Пока
же мы склонны согласиться с неутешительными прогнозами [см.,
например, Sanderson, 1995] о коллапсе мировой системы уже в
первой трети столетия. Причина проста - слишком мало делается
(почти ничего!) для решения проблем групп 1-3, но в каждой из
них кризис нарастает (гонка вооружений, недоверие и отчуждение,
демографический рост, голод, бедность, социальная агрессия,
загрязнение среды и истощение ресурсов). Усиливая друг друга, эти
тренды приведут к серии войн с вероятным применением оружия
массового уничтожения, всплеску эпидемий, возможно, к
техногенным природным бедствиям также с массовыми жертвами.
Этот пессимистический сценарий глобальной динамики
представляется неминуемым, если не будет существенного,
зримого продвижения в решении хотя бы первых двух групп задач
1 и 2.
Какие дальнейшие перспективы глобального развития имеются в случае осуществления оптимистического сценария (решения
задач указанных групп 1-3)? Дальнейшие рассуждения по этому
поводу проведены в жанре «изобретения будущего» [Suzuki, 1990].
7.5. ΊΟ. Экологическая и социокультурная
конверсия научно-технического прогресса
Здесь нужны особые пояснения. Хотя сам термин «научнотехнический прогресс» давно вышел из моды, особенно в философской и гуманитарной сферах, соответствующий реальный
процесс получения и накопления новых знаний, повышения эффективности технологий, изобретения качественно новых технологий вовсе не прекратился. Сегодня не нужно доказывать, что
прогресс по одной группе параметров (эффективность в выполнении целевых функций), как правило, сопровождается регрессом - накоплением пагубных побочных эффектов для экологии,
здоровья людей, социальных отношений и общения, культурных
традиций и т.д. Контроль над этими побочными эффектами, их
минимизация, возможно, переориентация - суть задач конверсии научно-технического прогресса. Принципиальные технические ценности и ориентиры уже давно известны — это замкнутые,
7.5. Ценности, феноменология и прагматические предпосылки исследования
85
безотходные,
ресурсосберегающие
технологии,
минимизация использования невозобновимых ресурсов (нефть,
газ, уголь)
и
максимально эффективное реализация
возобновимых ресурсов: гидроэнергии рек, солнечной радиации,
силы ветра, приливно-отливной энергии. Но экономическая
практика, частная и государственная инвестиционная и
технологическая политика практически во всех странах
(некоторые подвижки идут только в Скандинавии, Германии,
Австрии) до сих пор ориентированы на прежнюю тупиковую
модель энерго- и ресурсопотребления. Задачи экологической
конверсии прогресса состоят именно в переориентации этой
практики и политики.
Переориентация научно-технического прогресса означает
смену приоритетов как в производстве товаров и услуг, так соответственно и в направлениях научного поиска. В наиболее развитых странах уже начался процесс частичного замещения (потеснения) ценностей удовольствия ценностями здоровья, здорового окружения, образованности, развития культурной среды и
социальных возможностей для себя, детей и потомков и т.д. Заметим, что престиж и комфорт отнюдь не перестали быть ценностями, просто понимание того, что престижно и что комфортно,
существенно изменилось. Вместе с тем индустрия удовольствий
и развлечений — эта огромная инерционная мегамашина — продолжает наращивать мощность, включая в орбиту нуворишей из
мировой периферии (в том числе и наших «новых русских»). Разумеется, никакими запретами проблему не решить, но государства и международное сообщество вполне способны через налоговые механизмы, льготы, инвестиции дать благоприятный режим менее прибыльным сейчас, но социально и культурно гораздо
более перспективным направлениям бизнеса и технологий. Организация богатой развивающей среды для детей, обустройство ниш
городской и сельской жизни, адекватных потребностям в общении, отдыхе, поддержании здоровья, культурном развитии и т.д.,
требуют не меньших финансовых и интеллектуальных вложений;
не менее совершенных и сложных технологических разработок,
чем устройство развлекательных заведений, требует индустрия
удовольствий. Таким образом, речь идет отнюдь не о «свертывании» общества потребления, а именно о смене направленности,
«экологизации» и «окультуривании» вначале элитарного, а затем
и массового потребления.
og
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
7.5.77. Совершенствование политико-правовых форм
национального, ойкуменического и глобального
социального устройства
Это — весьма древние задачи социального реформирования (современники и даже предшественники возникновения первых государств в Шумере и Египте). Заслуга историософского, глобального
осознания значимости этой группы задач, создания широкой программы действий, которая отчасти уже выполнена, а отчасти ждет
осуществления, принадлежит Иммануилу Канту [Кант, 1784].
На национальном уровне необходимо эффективное совмещение
демократических форм социального консенсуса, специфических традиционных устоев и традиций, придающих системе социокультурную легитимность, механизм учета прав и интересов разного рода
меньшинств (игнорируемых, как правило, в простых формах мажоритарной демократии), институтов гибкого и оперативного ответа на
вызовы, которые преодолевали бы неповоротливость демократических форм, но при этом tie ущемляли бы ее главных устоев, достоинств с точки зрения нахождения консенсуса, прав граждан.
Нельзя не отметить, хотя бы коротко, существенные пороки современных форм демократического устройства, требующие преодоления. Массовое сознание избирателей в большинстве случаев направлено на собственные нужды. В то же время нужды граждан других стран, а также последующих поколений остаются за бортом и
не получают должного представительства при принятии политических, экономических (особенно ресурсных), правовых решений.
Сознание политиков и чиновников сильно деформировано близкой перспективой ротации, стремлением понравиться избирателям
для продления срока правления. Сращивание интересов финансовых элит с властью через денежную поддержку выборов хорошо известно. Как преодолеть эти пороки, не впадая в другую, еще более
опасную крайность (отмена ротации, выборов), — одна из генеральных задач политико-правового реформирования.
На уровне ойкуменическом (допустим, в рамках Европейского
Союза, постсоветского пространства, Тихоокеанского региона, региона Северной и Центральной Америки и т.д.) требуются новые
формы совмещения национального суверенитета, сокращения или
ликвидации внутренних перегородок, создания ойкуменических
политико-правовых институтов, дополнительных по отношению к
национальным. Этот уровень и его институты — промежуточный
1.5. Ценности, феноменология и прагматические прелпосылки исслелования
87
между глобальным и национальным — должен быть использован
для решения проблем, выходящих за рамки национальных границ,
но имеющих свою ойкуменическую специфику.
На глобальном уровне требуется эффективная координация взаимодействия и кооперации стран и ойкумен, что диктует задачи реформирования существующих глобальных институтов (в настоящее
время центрированных вокруг Организаций Объединенных Наций).
Заметим также, что императивы гибкости, эффективности, учета
прав меньшинств, сохранения устоев и достоинств демократии, преодоления ее современных недостатков не теряют своей силы при переходе от национального уровня к ойкуменическому и глобальному.
7.5. 72. Совершенствование систем социокультурного и
антропного воспроизводства
Речь идет прежде всего о реформировании систем воспитания и
образования, систем массовых коммуникаций и информации, сетей социокультурных взаимодействий [Савицкий, 1992]. Направленность этих реформ задается необходимостью решать и поддерживать решения указанных выше групп проблем силами не одного,
а многих последующих поколений людей (пока найденные решения будут еще эффективными).
Соответственно каждое новое поколение должно быть готово к
несению этой ноши (включая, разумеется, переосмысление, переформулировку проблем и т.д.) двояким образом: во-первых, чувствовать и принимать на себя ответственность за решение указанных
задач глобальной практики, во-вторых, достигать разнообразных
требуемых способностей для их решения. В данном случае должны
работать и системы образования, и системы массовых коммуникаций, и всевозможные институты гражданского общества (религиозные, профессиональные, клубные, культурно-просветительные,
благотворительные и т.д.).
Если решения задач безопасности, преодоления бедности и перенаселенности, экологического кризиса, конверсии прогресса и
реформирования политико-правовых режимов не будут закреплены в институтах воспроизводства новых поколений людей, то неизбежны распад этих решений и новая волна взаимоусиливающих
кризисов. По каждой группе проблем необходимы сложные и тонкие решения, поскольку потенциал простых решений уже полностью исчерпан. А чем сложнее и тоньше решения, тем они более хруп-
88
Глава l. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
ки при передаче от поколения к поколению. Поэтому без
специального закрепления этих решений в институтах антропного
воспроизводства не обойтись.
7.5.13. Индивидуальная свобода и необходимость
глобальной практики
Уповайте на Бога, ребята, но порох держите сухим.
Оливер Кромвель
Цена свободы — вечная бдительность.
Томас Джефферсон
Даже на этом весьма поверхностном уровне рассмотрения глобальных проблем уже явственно проглядывают философские противоречия, требующие разрешения. Например, говоря об общезначимых ценностях, мы в числе кардинальных ценностей выделяли
свободу, в том числе свободу индивида выбирать для себя род занятий, образ жизни, воспитывать детей по своему разумению и т.д.
Затем при рассмотрении глобальной проблематики вдруг выясняется, что эта декларируемая свобода сжимается как шагреневая кожа:
оказывается, люди не могут просто в свое удовольствие выбирать
ценности и удовлетворять свои потребности. Вместо этого каждое
поколение должно заботиться о безопасности, преодолении голода
и бедности, экологии, конверсии прогресса, реформировании политико-правовых институтов. Воспитание и образование детей также должны быть жестко направлены на ответственность и способности в решении всех этих неподъемных задач.
Налицо противоречие, принципиальное решение которого таково. Забота о решении проблем глобальной практики - это всегда
забота о сохранении общезначимых, как правило, субкардинальных
ценностей (безопасность, мир, социальный порядок, здоровая экологическая среда и т.д.). Использование свободы для отказа от этой
заботы неминуемо приведет к нарушению уже кардинальных ценностей: жизни (убийства на войне и при социальных беспорядках),
здоровья (эпидемии, голод, болезни от ухудшения продуктов питания, воздуха, воды и т.д.), достоинства и самой свободы (при эскалации кризисов и последующего социального насилия). Такие последствия в рамках доктрины ценностного сознания считаются недопустимыми, соответственно недопустимым считается и
пренебрежение проблемами глобальной практики.
7.5. Ценности, феноменология и прагматические предпосылки исследования
OQ
Как же перейти от абстрактной ответственности всех за все (т. е.
фактически безответственности) к более конкретным требованиям
ограничения свободы? Груз ответственности и необходимой компетенции за решение всех указанных задач глобальной практики
разделим на три большие части.
Стратегическая ответственность и компетентность состоят в способности принимать адекватные и эффективные решения, организовывать их реализацию. Этот груз должен быть возложен на политические, финансовые, интеллектуальные элиты современного мира
по принципу: кому многое дано, с того многое и спросится. Свобода элит и каждого отдельного лидера не отменяется, но существенно ограничивается. Лидер на то и лидер, чтобы принимать адекватные решения. При уклонении от решений по указанным выше проблемам будет неминуемо усиливаться весь букет кризисов:
безопасности, бедности и перенаселенности, экологические и т.д.
Историческая вина падет не на простых людей, а именно на лидеров, правящие элиты.
Профессиональная ответственность и компетентность появляются при стыковке программ решения указанных проблем с формами деятельности и подготовки широких масс населения. Для новых систем безопасности нужны будут по-новому обученные чиновники и военные. Для преодоления голода, бедности,
перенаселенности потребуются строители, учителя, социальные
работники, организаторы производств, врачи, местные духовные
лидеры (священнослужители и т.п.), опять же чиновники. Для преодоления экологических кризисов необходимы конструкторы и
производители новых материальных технологий, приборов и систем мониторинга среды, работники экологического просвещения,
контроля, возможно, экологической полиции и судов и т.д. Кроме того, программы решения глобальных проблем неминуемо приведут к установлению во всех рутинных областях деятельности
новых ограничений и способов, которыми должны будут овладеть
новые поколения.
Свобода каждого «простого» человека (не лидера, ответственного за крупные социальные решения) в любом случае ограничена необходимостью зарабатывать на хлеб насущный, а для этого он должен получить то или иное профессиональное образование. Профессиональная ответственность и компетентность за решение глобальных
проблем означают именно согласование личной профессиональной
подготовки с требованиями программ глобальной практики.
90
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
Наконец, гражданская ответственность и компетентность касаются готовности каждого человека сознательно делиться частью
своего дохода в виде обязательных налогов (не исключая и добровольных пожертвований) для решения проблем глобальной практики. Компетентность здесь касается умения избирателя разобраться, какие политические силы и лидеры предлагают наиболее рациональное распределение ресурсов для решения национальных
проблем, связанных с глобальной практикой. Ответственность реализуется в реальной выплате налогов гражданами и общественном
согласии относительно долей бюджетных ресурсов (из собранных
налогов и иных доходов), которые направляются на решение каждой проблемы.
В данной части работы научная деятельность привязывается
вначале к ценностям, затем к ценностно-определенной феноменологии и, наконец, к гуманистическим задачам глобальной социальной практики. Может создаться впечатление, что проводится
идея формирования гуманистических и морально-полезных теорий общественного развития. От таких предположений следует
жестко отмежеваться. Направление, выбор области исследований
в силу ограниченности ресурсов науки, каждого отдельного коллектива и исследователя не может игнорировать ценности и практику. Но при создании нового научного знания воцаряется лишь
один бог - научная истина, здесь не должно быть никаких уступок внешним требованиям морализма любого толка, будь то религиозная благочестивость, светский гуманизм, общественная
польза, политическая корректность и т.п. Для тех, кто не прочь
морализировать само существо научного знания, предлагается поразмышлять над следующей цитатой одного из классиков европейской социологии:
Сочетание общественной пользы теории с истинностью, доказываемой на опыте, есть один из тех принципов, которые мы отклоняем
априори. Всегда ли эти две стороны объединены? На этот вопрос можно ответить, только наблюдая факты; и тогда обнаружится, что в некоторых случаях они совершенно независимы. Итак, прошу читателя
постоянно иметь в виду, что там, где я утверждаю нелепость теории, я
ни в коем случае не стремлюсь косвенно утверждать, что она вредна
обществу, наоборот, она может быть для него очень полезной. В общем и целом одно и то же изучение может быть отвергнуто с экспериментальной точки зрения и признано с точки зрения общественной
пользы и наоборот [Парето Вильфредо. Трактат по общей социологии. Цит. по: Арон, 1993].
7.5. Ценности, феноменология и прагматические предпосылки исследования
91
1.5. 74. Требования глобальной практики к
теориям исторической динамики
Ботаник не должен полоть сорняки. Он вычислит
скорость их роста, и с него довольно.
Сирил Паркинсон
Представим группы предметных областей в масштабе всемирной истории, требующие теоретического объяснения (а в идеале и
предсказания), сопоставленные наиболее актуальным задачам глобальной практики.
1. Для решения задач организации недорогих и эффективных
систем безопасности на глобальном, ойкуменическом и национальном уровнях:
• периоды устойчивого мира, равновесия интересов, их происхождение и поддержание;
• главные факторы и механизмы нарушения мирных периодов,
распада ранее эффективных систем безопасности;
• закономерности развития долговременных территориаль
ных и других ресурсных конфликтов, прочих кризисов безопас
ности, факторы их эскалации, замораживания, свертывания,
трансформации ;
• закономерности эволюции геополитических стратегий, пер
спективы их дальнейшей «естественной эволюции» и возможности
целенаправленных действий по ее изменению;
• разнообразные «естественно-исторические» механизмы уста
новления эффективных систем безопасности.
2. Для решения задач преодоления голода, бедности, перенасе
ленности:
• закономерности протекания социально-экономических и
демографических кризисов, необходимые и достаточные условия
для торможения, остановки, переориентации кризисогенных тен
денций;
• закономерности демографической динамики, возможности
управления ею;
• удачные и неудачные прецеденты перераспределения ресур
сов, условия и закономерности углубления или преодоления бед
ности и голода при разных формах социально-экономического и
иного вмешательства.
3. Для решения задач преодоления и предотвращения экологи
ческих кризисов:
92
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
• закономерности протекания экологических кризисов,
необ
ходимые и достаточные условия для торможения, остановки, пере
ориентации кризисогенных тенденций;
• происхождение, закономерности развертывания и трансфор
мации разных типов экологических режимов;
• прецеденты естественного и искусственного установления
равновесных, устойчивых экологических режимов;
• разнообразные механизмы «самонастройки» на устойчивые
экологические режимы, факторы их «запуска» и поддержания;
• типичные и главные причины разрушения устойчивых эко
логических режимов, возможности предотвращения.
4. Задачи экологической и социокультурной конверсии научнотехнического прогресса:
• закономерности протекания социокультурных кризисов, выз
ванных техническими инновациями, необходимые и достаточные
условия для торможения, остановки, переориентации кризисоген
ных тенденций;
• закономерности динамики и смены ценностей потребления,
производства товаров и услуг, технического изобретательства, на
учного поиска;
• прецеденты успешной и безуспешной смены приоритетов в
потреблении, производстве, технических новациях;
• «естественно-исторические» механизмы ценностной переори
ентации технического прогресса и научного познания, возможнос
ти рационального управления.
5. Для решения задач совершенствования политико-правовых
форм национального, ойкуменического и глобального социально
го устройства:
• закономерности протекания политико-правовых кризисов,
необходимые и достаточные условия для торможения, остановки,
переориентации кризисогенных тенденций;
• механизмы динамики (как эволюционной, так и революци
онной) политико-правовых режимов и форм;
• взаимосвязь этой динамики с геополитическими, экономи
ческими, социальными, культурными процессами (как условиями,
средой, стимулами, инструментами реформирования режимов);
• успешные и безуспешные прецеденты целенаправленного ре
формирования (социальной инженерии) политико-правовых режимов;
• возможности искусственного запуска и поддержания естествен
ных механизмов развития политико-правовых режимов и форм.
7.5. Ценности, феноменология и прагматические предпосылки исследования
93
6. Для решения задач совершенствования систем
социокультурного и антропного воспроизводства:
• закономерности протекания кризисов антропного воспроиз
водства, необходимые и достаточные условия для торможения, ос
тановки, переориентации кризисогенных тенденций;
• прецеденты успешных и безуспешных реформ в сфере ант
ропного воспроизводства (системах воспитания, образования, ре
лигии, морали и идеологии, массовых коммуникаций);
• закономерности «естественного» саморазвития систем ант
ропного воспроизводства и возможности «искусственных» (социоинженерных) воздействий.
7.5. 75. Дальние перспективы и ближайшие задачи
теоретической истории
Трудолюбивый земледелец сажает деревья,
плодов которых он сам никогда не увидит.
Цицерон
Полноценное теоретическое описание предметных областей всемирной истории, указанных в предыдущем разделе, — это горизонт
для многих десятилетий, масштаб задач для нескольких поколений
исследователей, многих десятков монографий и многих сотен статей.
Не секрет, что направленность научного поиска в настоящее
время определяется не только (а может быть, и не столько) личными интересами ученых, сколько политикой экономической поддержки (в форме грантов, государственного финансирования научных
тем и т.д.). Общественная актуальность теоретического описания
указанных областей прямо вытекает из способа их выявления — на
основе острейших приоритетных задач глобальной и национальной
практики. Поэтому понимание значимости этих глобально-практических задач теми, кто принимает решения по поддержке научных исследований (в государственных структурах, академических
сообществах, разного рода фондах-грантодателях), рано или поздно
должно быть реализовано в соответствующей политике экономической поддержки теоретико-исторических исследований. Без этой
стыковки останется прежний разрыв между интеллектуально и научно убогими практическими программами, с одной стороны, и
«Касталией» исторических и социальных исследований, внешне
самодовольной, но тайно страдающей от социальной невостребованности, — с другой.
94
Глава
ΐ· НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОаЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
Как же совместить необъятную широту выявленных исследовательских перспектив с ограниченными возможностями, доступными в рамках данной работы? Каковы должны быть ближайшие, наиболее необходимые на начальном этапе, решаемые задачи теоретической истории?
Достаточно очевидно, что для нужд практики первостепенную
значимость имеет решение задач исторической динамики, поскольку закономерности, тенденции, циклы, механизмы изменений во
всемирной истории хотя и не повторяются в деталях, но явно имеют некие инварианты, которые можно и нужно использовать при
решении глобально-практических задач. Проблемы хода и структуры истории крайне значимы в мировоззренческом смысле, но по
актуальности для практики не могут сравниться с проблематикой
исторической динамики.
Сопоставим потребности теоретического описания с априорно
поставленными задачами описания теоретической динамики.
Вопрос L Что и как вызывает события и изменения в истории?
Проблемы исторической динамики. Какие закономерности (движущие силы, механизмы, универсальные и локальные законы), при
каких условиях определяют основные типы существенных исторических изменений в различных масштабах времени и пространства?
Предполагается, что дальнейшее деление проблем этого круга
должно идти по линии временных и социально-пространственных
масштабов: от микроуровня повседневности индивида и семьи к
макроуровню эпохальных переходов всего человеческого рода.
Требования к идеальному ответу: ответ должен содержать комплекс взаимосвязанных теорий исторической динамики, позволяющих объяснять и предсказывать существенные изменения, характер наиболее значимых событий во всем пространстве и в разных
масштабах рассмотрения всемирной истории.
Перечислим теперь основные требования к теориям, основанные на совмещении указанных императивов. Теории должны:
• объяснять и предсказывать существенные изменения, кото
рые относятся к сферам безопасности, жизнеобеспечения, эколо
гии, научно-технического прогресса, политико-правовых режимов
и антропного воспроизводства;
• позволять решать задачи преодоления кризисов, т. е. опреде
лять необходимые и достаточные «искусственные» воздействия на
«естественные» кризисогенные процессы и тенденции для их тор
можения, остановки, переориентации;
£5. Ценности, феноменология и прагматические предпосылки исследования
95
• объяснять и предсказывать как «естественноисторические»
закономерности изменений, так и ход, последствия «искусствен
ных», социоинженерных вмешательств и управления;
• позволять решать задачи «искусственных» запусков и под
держания «естественных» процессов саморазвития в желаемом на
правлении;
• быть взаимосвязаны, составлять комплекс теорий;
• соединять разные масштабы рассмотрения (от микро- к мак
роуровням).
Далее, примем во внимание наличие широкого и сильного арсенала накопленных в мировой науке концепций, схем, моделей и
теорий исторической динамики (см. обзоры этой литературы в книгах [Sanderson, 1990, 1995а, 1995b; Snooks, 1996]; краткий список основных направлений и работ [Розов, 1995]). Многие из них неплохо интерпретируют прошлое, очень немногие действительно объясняют (в логике дедуктивного вывода следствий [Modelski, Thompson,
1994]) и лишь единичные — предсказывают исторические изменения [Collins and Waller, 1992; Collins, 1995]. Выявлены, достаточно
хорошо описаны разные типы обществ, исторических систем (миримперии, мир-экономики и т.д.), цивилизаций, ойкумен [Дьяконов,
1994; Chirot, Mann, 1986; Wallerstein, 1974, 1980; Eisenstadt, 1980;
Melko and Scott, 1987]. Уже появились работы по взаимной увязке
этих ранее изолированных подходов и концепций [Wilkinson, 1987;
Hall and Sanderson, 1995]. В последние десятилетия появились также эмпирические и обобщающие работы по выделенным областям
тематики теоретической истории:
• безопасность, агрессия, насилие, войны, имперство и сепа
ратизм [Taagepera, 1968; Galtungetal., 1980; McNeill, 1982; Elias, 1982;
Olson, 1982; Modelski, 1987; Mann, 1987, 1993; Carneiro, 1970, 1988;
Chase-Dunn and O'Reilly, 1989; O'Connell, 1989; Dudley, 1991;
Eckhard, 1992; Chirot, 1994; Collins and Waller, 1992; Rich and Shipley,
1995; etc.];
• бедность, перенаселенность, отсталость, эпидемии и голод
[Angel, 1975; Harris, 1977; Durand, 1977; Cohen, 1977, 1989; McNeill,
1979; Boserup, 1981; Rotberg and Rabb, 1985; Gallowey, 1986; Allen,
1992; Livi-Bacci, 1992; Green, 1993; Lee, 1993; Sanderson, 1995b];
• история взаимодействия общества с окружающей средой, ис
тория экологических кризисов [McNeill, 1980; Lamb, 1982; Lenski
and Nolan, 1984; Baues, 1985; Crosby, 1986; Richards, 1986; Simmons,
1989, 1993; Pouting, 1991];
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
• история техники, технологий и техногенных кризисов [White,
1962; Daumas, 1969; Laudan, 1977; Temple, 1989; Pacey, 1990];
• политические и социально-экономические кризисы и разви
тие, классовые волнения и конфликты [MacMullen, 1976;
96 Skocpol,
1979, 1996; Tilly, 1978, 1990; White, 1988;Yoffee, 1988; Tainter,
1988;
Goldstone, 1991; Witt, 1992; Rueschemeyeretral., 1992; Collins, 1995;
Hodkinson, 1995];
• развитие образования, систем социальной информации, про
чих институтов антропного воспроизводства [Савицкий, 1992;
Bourdieu and Passeron, 1977; Boli J. et al., 1985; Benavot and Phyllis,
1988;MacDonald, 1988].
Беда в том, что непосредственно соединить, даже увязать между
собой эти достижения совершенно невозможно — слишком велико
разнообразие подходов и методов, парадигм и онтологии, языка и
понятийного аппарата. При учете всех этих факторов вырисовываются следующие ближайшие задачи теоретической истории:
• составить единую (по необходимости довольно абстрактную,
вероятно, системную) платформу онтологических предпосылок и
концептуального аппарата для последующей реконструкции и син
теза частных концепций исторической динамики;
• отобрать наиболее конструктивные, эмпирически обоснован
ные, способные к развертыванию концепции и схемы, реконструи
ровать и синтезировать их в единую абстрактную интегральную
модель исторической динамики;
• реконструировать концепции основных типов социально-ис
торических целостностей (допустим, типов обществ, исторических
систем, цивилизаций и ойкумен);
• соединить абстрактную модель динамики с концепциями этих
целостностей и построить типовые модели исторической динамики;
• опробовать на примерах исторических изменений способно
сти этих моделей служить основой для построения объяснитель
ных гипотез;
• проинтерпретировать в терминах построенных моделей основ
ные компоненты выделенных предметных областей: кризисы, их
протекание и противодействия, естественные закономерности и
искусственные вмешательства в сферах безопасности, жизнеобес
печения, экологии и т.д.;
• составить эскизные исследовательские программы для даль
нейших теоретико-исторических изысканий на основе требований
значимости, построенных онтологии, моделей, концептуального ап
парата и методов.
Ί.6. Смысл истории: предварительные рассуждения
1.6. Смысл истории:
предварительные рассуждения
97
Ί.6. Ί. Поппер против объективного смысла истории
Мы подошли к последнему в обсуждении попперовской аргументации и самому туманному, но и самомуволнующему вопросу о
смысле истории. Это вопрос уже не теоретической истории, а философии истории. Поппер расправляется с ним с завидной лихостью: «Хотя история не имеет цели, мы можем навязать ей свои цели,
и хотя история не имеет смысла, мы можем придать ей смысл» [Поппер, 1992, с. 320]. Эти хлесткие строки могут у одних людей вызвать
ужас, а у других - восхищение. Какие бы эмоции они ни вызывали
у читателя, я предлагаю отвлечься от гнева или восторга и непредвзято поразмышлять над затронутой Поппером принципиальной проблемой самого отношения Человека и Истории.
Чисто логически позиция Поппера представляется безупречной.
Сами предметы, включая нашу историю, безотносительно к человеку, его познанию, практике и мировоззрению, собственного смысла не имеют. Для внешнего наблюдателя, пока у него нет никаких
онтологических или ценностных предпосылок относительно истории, она не может иметь никакого смысла. Вопрос заключается в
том, вправе ли мы исходить из принципа «чистой доски», полного
отсутствия таких предпосылок, когда рассуждаем о смысле истории. Ведь все мы, несмотря на многообразие различий, являемся
не инопланетянами, а людьми, частью той самой истории, о смысле которой рассуждаем. На это, вслед за Р. Коллингвудом и К. Ясперсом, справедливо указал В.М. Межуев [Межуев, 1994].
Мышление привычно ищет простых путей, и в философской
традиции всегда есть наготове для этого две главные альтернативы. Первая, догматическая, традиционалистская, холистическая
дает авторитетный ответ на все вопросы. Сюда относятся религиозно-философские, идеологические и квазинаучные доктрины
(типа учений Шпенглера и Тойнби). Для них смысл истории не
является загадкой: он объективен, известен, а люди лишь по своему неведению или греховности могут его отрицать. Вторая, релятивистская, волюнтаристская, индивидуалистическая альтернатива ярко представлена в высказываниях Поппера. У самой
истории смысла нет, но каждый человек вправе придать ей свой,
субъективный смысл, причем индивид неограниченно свободен
в этом своем выборе.
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
Для догматизма, конечно же, все в истории имеет смысл (как
часть Божественного Провидения или момент классовой борьбы),
но смысл этот задан в исходных установках, так что конкретная
история может лишь подтверждать или детализировать его. Для волюнтаризма ничего в истории собственного смысла не имеет, но
тут же приобретает «приданный» смысл, если встать, например, на
«позицию борьбы за открытое общество», как к тому призывает сам
Поппер. Легко увидеть, что его позиция вполне подходит на роль
очередной историософской догмы. (Догматизм тоже развивается и
обновляется, причем во многом за счет ассимиляции «окаменелых
панцирей», которые сбрасывает с себя волюнтаризм, отправляясь
на поиски новых идей.)
В двух представленных крайних противоположностях есть любопытная общая черта: полное равнодушие к тому, что содержится
в самой истории. Что бы мы ни узнали нового о прошлом человечества, о жизни людей, расцветах и упадках обществ в разные века и
эпохи, ничто не способно изменить догматически «найденный» или
волюнтаристски «приданный» смысл истории. Исследование и изучение истории ради демонстрации уже известных заранее истин я
считаю уделом проповедников, пропагандистов и прочих идеологов; это занятие недостойно науки и рациональной философии.
Многообразие и изменчивость наших познавательных и мировоззренческих установок по отношению к истории может означать
многообразие и изменчивость ее смыслов, но не их отсутствие. Если
же имеются или проявляются инварианты установок, то вполне резонно утверждение о существовании или появлении соответствующих инвариантных смыслов, через синтез которых можно прийти к
искомому единому смыслу истории. Может быть, таких инвариантов нет и процедуры синтеза неправомерны, тогда от идеи единого
смысла в истории придется отказаться. По крайней мере, открывается поле для серьезных философских размышлений на эту тему.
Предлагаемую мною позицию относительно проблемы смысла
истории нельзя назвать простой, четкой и однозначной. Скорее в ней
больше моментов зыбкости, неравновесности и неопределенности.
Вне зависимости от человека смысла истории нет. Но и сам человек
не волен по своему капризу придавать любой смысл истории или
лишать ее смысла вовсе. Смысл истории субъективно-объективен,
по-видимому, множественен и изменчив, вероятно, меняется совместно с самим ходом истории, превращениями человеческих качеств,
развитием самого познания людьми своей истории.
1.6. Смысл истории: предварительные рассуждения
Q
Q
Читатель может в этом месте воскликнуть: так выкладывай
же карты! Сколько можно ходить вокруг да около внешних, статусных, формальных признаках? В чем же само содержание смысла истории, по мнению автора? Здесь я должен признаться, что
своего читателя, особенно столь внимательного и терпеливого,
добравшегося через лабиринты рассуждений к этим строкам, я
искренне люблю и рад сделать для него все, что в моих силах. Но
ответить на справедливо заданный вопрос не могу — не знаю на
него достойного и достаточно обоснованного ответа. Если бы
знал, то не нужны бы мне были ни полемика с Поппером, ни
проект новой теоретической истории, ни само предприятие рациональной философии истории, шагом выполнения которого
является данный текст.
Догадки, дебютные идеи, смутные интуиции есть. Но пока еще
нет достаточных интеллектуальных средств, инструментов и полученных с их помощью знаний, чтобы отличить проблеск истины от
многочисленых отблесков лжи. Рациональные доводы для философа и ученого — то же, что слово для поэта. Нет доводов — догадки
ускользают. «Я слово позабыл, и мысль бесплотная в чертог теней
вернулась» (О. Мандельштам).
Ί.6.2. Возможно ли систематическое исследование
смыслов истории?
Смысл мира должен находиться вне мира.
В мире все есть как оно есть, и все происходит, как оно происходит; в
нем нет ценности — а если бы она и была, то не имела бы ценности.
Людвиг Витгенштейн
Какая наивность требовать понятности
от метафизических предположении.
Лев Шестов
Обратимся к внутренней структуре самого понятия «смысл». Как
правило, смысл некоторого объекта А (например, поступка, события, череды событий, поступков, деятельностей, процессов) означает отношение А к другому объекту В, обладающему более глубоким бытийным и/или ценностным статусом. Говоря об истории,
таким объектом В резонно считать охватывающий по отношению к
А временной и социально-пространственный сегмент реальности,
а точнее - путь от объективно значимого в начале к объективно значимому в конце соответствующего периода.
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
В качестве начальной эвристической идеи предложим
понимание смысла исторического события (череды событий,
поступков и деятельностей, процессов) как его место и роль в
переходе охватывающей исторической ситуации из «начального»
состояния в «конечное», причем в объективно значимых аспектах.
Место и роль события могут и должны быть выявлены только
на основе познания хода истории в ее данном фрагменте. Соответственно эта роль определяется объективным значением события в
динамике охватывающей исторической системы в рамках аттрактора, либо в ее кризисном блуждании в бифуркационной зоне (состояние современной России, между прочим), либо в транссистемном переходе от одного аттрактора к другому.
Ход истории определяется как ее структура, объясненная через
динамику истории. Иначе говоря, сосуществование, взаимодействие, последовательность и смена обществ, цивилизаций, мировых систем, ойкумен, фаз и эпох их превращений объясняется через действие внутренних механизмов исторического развития (такова задача-максимум теоретической истории, см. выше).
Еще сложнее обстоит дело с тем, что считать объективно значимым в начале и конце рассматриваемого периода. Согласно принимаемой точке зрения, объективно значимыми являются условия для
обеспечения следующих трех групп процессов:
1) биологическое выживание и воспроизводство данного сооб
щества (соответственно значимыми практически всегда являются
аспекты обеспечения пропитания, минимальной инфраструктуры,
военной безопасности, защиты от массовых эпидемий и экологи
ческих бедствий);
2) социально-экономическое и социокультурное воспроизвод
ство сообщества (передача из поколения в поколение основных об
разцов деятельности, мышления, традиций, социальных отноше
ний и структур и т.д.);
3) реализация интересов, потребностей и ценностей основных
социальных групп данного сообщества.
Итак, смысл исторического события (череды событий) состоит
в его роли при смене состояний охватывающей исторической ситуации, причем в аспекте изменения условий для трех вышеназванных блоков процессов. Смысл (части) истории определяется как ее
роль в логике развития охватывающих систем в пространственновременном, бытийном (онтологическом) и ценностном аспектах.
Априорная форма смысла истории задается как система научных
100
1.6. Смысл истории: предварительные рассуждения
*л*
знаний, философских представлений и логических методов, включающая:
а) абстрактный смысл произвольной части всемирной истории
(история континента, цивилизации народа, эпоха, период, собы
тие); познавательные запросы относительно этой части и охваты
вающей ее системы; способы «исчисления» содержательного исто
рического смысла произвольной части всемирной истории на ос
нове знаний — ответов на эти запросы;
б) примеры такого исчисления для конкретных эпох, периодов,
событий;
в) абстрактный смысл всемирной истории как ее роль в разви
тии охватывающей системы, выявляемая на основе познания дина
мики, структуры и хода истории; познавательные запросы к теоре
тической истории, философские и научные запросы относительно
охватывающей системы; способ исчисления содержательного смыс
ла всемирной истории на основе полученных знаний;
г) требуемые знания теоретической истории, требуемые фило
софские предпосылки;
д) исчисление содержательного смысла всемирной истории на
основе данных в) и г).
Отказавшись от запредельных материй, мы попадаем на платформу ранее принятых предпосылок об ограниченности онтологии
истории биотехносферой, психосферой, социосферой и культуросферой (см. разд. 3). Нет запрета на выбор любой их этих сфер как
вместилища главных ценностей. Однако мы отдадим предпочтение
«крайним» аспектам — биотехносфере с ценностью выживания человеческих популяций как безусловно общезначимой, и культуросфере как «штатному» хранилищу всех человеческих ценностей,
включая ценности «души» и «общества».
Социосфера и психосфера, по сути своей, поставляют возможности и ограничения для реализации ценностей и потребностей
людей, большая часть которых, видимо, относится к социальным
отношениям и психическим влечениям и чувствам. Однако кардинальная нижняя платформа (жизнь, здоровье, продолжение рода)
и высота ориентиров (ценности как высшие образцы) принадлежат
соответственно биотехносфере и культуросфере. В то же время
структурные и качественные изменения этих двух сфер - явления
весьма медленные и нечастые. Изменения же социосферы относительно часты, быстры (в историческом масштабе времени) и крайне
значимы для живущих в это время людей, об интересах которых
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
102 мы не имеем права забывать (см. априористский этический
подход, изложенный в начале данной работы).
Те же предпочтения попробуем обосновать и в плане «глубины
бытия». На бытийный приоритет биотехносферы указывают даже
не столько ее «материальность» и «объективность», сколько укорененность в этой сфере таких кардинальных и неотменимых для человека категорий, как жизнь и смерть. Психосфера и социосфера
показывают весьма высокую пластичность и изменчивость на протяжении всемирной истории, поэтому их бытийность скорее инструментальна, а не фундаментальна для человеческого рода. Иное
дело с культуросферой: здесь главную роль играет уже не столько
изменчивость, сколько аккумуляция достижений человеческого
духа, сущностных способностей человека, по Канту [Кант, 1994]. С
другой стороны, такие компоненты культуросферы, как научные и
философские знания, по своему универсальному содержанию (или
хотя бы интенции к таковому) рядоположены универсуму бытия.
Даже не соглашаясь с Гегелем о вторичности природы по отношению к духу, нельзя не признать бытийную глубину мира самого человеческого духа — культуросферы.
7.6.3. Многослойностъ смыслов истории
Итак, рассмотрим три главных аспекта смысла явлений: экологический (относящийся к биотехносфере), социально-исторический и культурно-исторический.
Экологический смысл исторического события состоит в его роли
в изменениях биотехносферы при переходе ситуации из «начального» состояния в «конечное». Так, задолго до XX в. вполне определенный экологический смысл (как правило, негативный для других видов) имели неолитическая революция, миграции и появление металлургии, повлекшие к изведению большей части лесов
планеты и населявших их животных.
Социально-исторический смысл события состоит в его роли с
точки зрения расширения-сужения возможностей осуществления
общезначимых ценностей между начальным и конечным состояниями ситуации (см. выше ценностные основания и общегуманистический критерий в истории). По предварительным оценкам, такие
возможности существенно сужались по мере появления государств
(по сравнению с чифдомами-вождествами), при переходе к средневековью (конец личной свободы земледельцев [Дьяконов, 1994], при
1.6. Смысл истории: предварительные рассуждения
**~
создании товарных производств с массовым применением рабского
труда (образование Римской империи в отношении к рабам, организация хлопководства в Южно-Американских штатах до Гражданской войны), при возникновении тоталитарных обществ (формирование российского коммунизма и германского фашизма в XX в.).
Напротив, защита общезначимых ценностей (см. 1.5.3) объективно повышалась при создании больших мир-империй с обеспечением внутренней безопасности производства и торговли (Ахеминидская держава, Римская империя для свободных, арабские халифаты, древний и средневековый Китай, империя Моголов в Индии,
Московское царство и др.), с появлением абсолютистских монархий, защитивших людей от бесконечных усобиц, со становлением
демократических обществ в странах ядра мир-экономики (но только для граждан этих стран).
Наконец, культурно-исторический смысл события состоит в его
роли в сдвигах и приращениях систем образцов культуросферы с
точки зрения сужения или расширения смыслового и образного
пространства выбора ценностей и ориентиров индивидами и сообществами. Эта проблематика является поистине terra incognita, где
нет даже предварительных оценок.
В рамках данной схемы на место сообщества можно в принципе поставить весь человеческий род, а на место череды событий —
всю историю человеческого рода. Тогда смыслом прошлой истории человечества следует считать роль всего хода истории (см.
выше) в изменении условий для трех блоков процессов от некоторой условной границы «доисторического», например пять тысячелетий назад, согласно Франку и Гилсу [Frank and Gills, 1993], к
современности.
Представленное понимание смысла истории формирует точку
зрения и критерии значимости для постановки и решения задач теоретической истории. Принимается познавательная направленность
(точка зрения, интерес, лежащий в основе выбора явлений для анализа) на жизнь и мировоззрение индивидов и сообществ в разнообразии их типов, а также на механизмы и ход изменения материальных, социально-экономических, политико-правовых и социокультурных условий жизни, условий реализации потребностей,
интересов и ценностей.
Философия истории традиционно (Гердер, Кант, Фихте, Тейар
Де Шарден, Ясперс и др.) обращает свой взор и на будущее человечества. Соответственно смысл всей истории следует считать откры-
.
л л
Глава 1. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
104 -----------------------------------------------------------------------------------------
тым, а его текущее понимание зависит от предвосхищаемых (прогнозируемых, проектируемых) условий существования человеческого рода в будущем. Граница этого будущего срока должна быть
достаточно отдаленной для возможности создания долговременных
стратегий национального и глобального развития, но в то же время
осязаемой и реальной. Например, 100 лет — немалый срок для темпов современной истории, но это время, которое застанут дети наших внуков, а у внуков есть возможность что-то передать непосредственно уже сейчас и в ближайшие десятилетия.
Для формирования разнообразных культурно- и национальноспецифичных позиций с минимально необходимыми общими основами гуманистического и ответственного мировоззрения в глобальном масштабе, для формирования соответствующих стратегий
заполнения мыслимого отрезка нашего общего глобального будущего требуется философское решение проблем исторического самоопределения, этических и практических следствий из понимания хода и смысла истории.
С этой точки зрения смысл исторических событий и процессов
раскрывается:
а) в изменении условий биотехносферы для жизни человеческо
го рода (что стало с ландшафтами, ресурсами и т.д. с точки зрения
общезначимых витальных ценностей, биологического разнообразия);
б) в появлении, росте и эволюции форм (институтов, государств
и др.) социосферы с точки зрения уровня защиты общезначимых
гражданских и социально-экономических ценностей (что стало с
безопасностью индивидов, защитой их достоинства, свободы, пра
ва на долю ресурсов);
в) в наращивании культуросферы как хранилища передаваемых
из поколения в поколение образцов достижений творческого духа
человека (что стало с системами образцов с точки зрения расшире
ния или сужения внутренней свободы человека в выборе ценнос
тей и ориентиров жизни и деятельности).
Так в чем же именно состоит смысл истории? Наш подход состоит не в поиске очередного трюизма, а в разработке философского и теоретико-исторического инструментариев, которые помогали
бы разным людям и сообществам в различных исторических ситуациях по-разному отвечать на этот вопрос, судя во всему, относящийся к разряду «вечных» или «проклятых» вопросов философии,
а точнее — к классу глубоких затруднений - скрытых сокровищ
философии [Collins, 1998]. Чтобы приоткрылся смысл истории, нуж-
1.6. Смысл истории: предварительные рассуждения
но много узнать о ее принципиальной динамике, ходе и структуре,
а для этого требуется сложный концептуальный и методический
аппарат. Дальнейшее изложение будет посвящено прежде всего разработке такого аппарата.
В смысловом пространстве, построенном по соответствующим
эскизным наметкам, уже могут уточняться и обоснованно решаться остальные фундаментальные проблемы философии истории: исторического самоопределения сообществ и индивидов, этико-практических следствий. Таковы в общих чертах перспективы дальнейших историософских исследований с помощью представленных
понятийных конструкций.
2.1. Предназначение теорий
107
Теории ничего не доказывают, зато позволяют выиграть время
и отдохнуть, если ты вконец запутался, стараясь найти то,
что найти невозможно.
Марк Твен
Глава 2
ТЕОРИИ, ПАРАДИГМЫ И
ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЕ ПРОГРАММЫ*
В качестве методологической основы для теоретической истории
возьмем концепцию развития исследовательских программ Имре Лакатоса [Лакатос, 1995]. Самим Лакатосом и его последователями концепция
исследовательских программ использовалась прежде всего для объяснения развития научного познания. Имеется не так много работ, где концепция Лакатоса применялась в качестве нормативного плана организации
нового исследования. Во всех случаях сопоставление этой методологии и
практики создания и развития научных теорий давало значимые и интересные результаты. Однако после появления данной методологии прошли
уже десятилетия. Особенно много в этот период было сделано в сфере социальных и исторических наук, определенные сдвиги произошли в теории познания вообще и в философии социальных наук в частности [Little,
1991; Bunge, 1996].
Поэтому в данном разделе сделаны определенные уточнения схемы
исследовательской программы по Лакатосу, направленные главным образом на ее конструктивизацию — применимость в качестве логической и
методологической основы теоретико-исторических исследований. Цель
теоретической истории — построение проверяемых теорий, позволяющих
объяснять и предсказывать явления динамики, структуры и хода истории.
Исследовательские программы - это рамки или каркасы, в которых рождаются, сохраняются, сосуществуют, конкурируют, сталкиваются с аномалиями и обновляются теории в течение двух и более поколений исследователей. Поскольку до сих пор среди предметных исследователей гораздо
более распространенным понятием, чем «исследовательская программа»,
является «парадигма», то после представления теории как цели исследования анализируется взаимосвязь между теориями, парадигмами и исследовательскими программами. Затем — уже в конструктивном ключе — раскрывается структура исследовательской программы и соответствующая
общая стратегия теоретико-исторических исследований.
* Раздел подготовлен при поддержке Российского гуманитарного фонда. Исследовательский проект 00-03-00397а.
Теории являются моментами, продуктами и исходными пунктами развивающегося человеческого знания. Они являются компактным логически упорядоченным хранилищем достигнутого знания
(о логической структуре теорий см. 2.2). Теории используются прежде всего для дальнейших исследований, в практической деятельности и для культурной трансляции при смене поколений (в системе
образования).
2.1. 7. Теории для исследовании
В рамках одной исследовательской программы теории используются как исходный пункт для дальнейшего углубления, уточнения, расширения или обобщения знаний, а соответственно, для
построения новых теорий, которые так или иначе должны быть соединены со старыми. При встрече теории с аномалиями требуются
коррекция старых и построение новых версий теории. Конкурирующие исследовательские программы, как правило, используют «чужие» теории прежде объекты критики, с тем чтобы, «расчистив
поле», занять это место собственными теориями. В рациональной
философии познания и науке все эти процессы считаются оправданными, соответственно теории должны быть выражены с максимальной ясностью и определенностью, должны быть открытыми для
критики и коррекции. Кроме того, теории желательно представлять
как совместимые в понятийном, логическом и языковом планах с
другими уже существующими теориями, по крайней мере в рамках
одной и той же исследовательской программы. Этим обеспечиваются возможности сопоставления, синтеза и обобщения теорий. Эти
общие требования в полной мере относятся к историческим теориям. Логика, понятия и языковая форма исторических теорий должны быть совместимы (хотя бы сопоставимы) с соответствующими
формами социальных (социологических, политологических, экономических, антропологических, культурологических), а также демографических, психологических, географических, экологических теорий (о месте теоретической истории в системе наук см. 1.2).
Глава 2. ТЕОРИИ, ПАРАДИГМЫ И ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЕ ПРОГРАММЫ
108 2. Ί.2. Теории для практики
Теория используется на практике как основа решения задач,
поскольку она позволяет рассчитывать (предсказывать) результаты
операций с объектами посредством операций с теоретическими
заместителями (моделями) данных объектов, без выполнения
(зачастую невозможного или сопряженного с большими
издержками) операций с самими объектами. Иными словами,
теория должна позволять из условий - значений одних понятий
Яр...,ЯЛ - получать решения, т.е. значения (в общем случае), других
понятий /7р...,Яг [Никаноров и Персиц, 1977]. Следовательно, теория
должна быть выражена так, чтобы в ней явно были представлены
понятия для задания условий и искомых как элементов типовых
задач, решения которых требует современная или предполагаемая в
будущем практика. В идеале теория должна быть снабжена
типовыми подходами, процедурами и примерами решения задач.
Такого рода требования могут показаться неприемлемыми или
преждевременными для исторических теорий. Тезис о
неприемлемости был отклонен в проведенной апологии
теоретической истории как рациональной науки [Розов, 1995; Rozov,
1997]. С тезисом о преждевременности спорить трудно, заметим только, что задачи глобальной и национальной практики, требующие теоретико-исторических знаний, в общем виде уже были поставлены.
Сами же методологические требования к теориям, представленные
выше, даже если и преждевременны, все равно могут служить полезным ориентиром в историческом теоретизировании.
2.1.3. Теории для системы образования
В принципе преобразование научных теорий в форму, приспособленную для учебного процесса, — это самостоятельная область
задач дидактики как части педагогики. Ученые-теоретики редко нагружают себя дополнительной обязанностью беспокоиться о том,
чтобы теория была приемлема для процессов передачи знаний из
поколения в поколение. Это особенно характерно для тех областей
науки, новейшие достижения которых volens-nolens воспринимаются образованием (естественные науки, математика, информатика,
экономика). В социальных науках и истории ситуация существенно
иная. Здесь скорее царит недоверие, пренебрежение к результатам
новейших, особенно теоретических, исследований. Социальные и исторические теории добираются до учебных кафедр в течение долгих
десятилетий. Особенно это относится к нашей стране, отделенной
Z l Предназначение теорий
от наиболее динамично развивающихся западных социально-исторических наук языковым барьером, финансовым барьером (практическое отсутствие новых западных книг и периодики в библиотеках
российских университетов), а в недавнем прошлом — железной стеной идеологической нетерпимости. Достаточно сказать, что до сих
пор во многих российских вузах сочинения Тойнби и Парсонса подаются как современное состояние социальных и исторических знаний. В таких условиях исследователи в области теоретической истории просто обязаны заботиться о приемлемости формы полученных
результатов для восприятия преподавателями и студентами. Главными предметами заботы здесь служат мотивация потенциальных преподавателей и дидактические качества представления знания.
Среди разнообразных подходов обеспечения мотивации выделим лишь то, что напрямую связано с логикой и семиотикой представления теорий. Если ориентироваться на творческих преподавателей, преподавателей-исследователей (о более широком распространении результатов теоретической истории говорить пока рано),
то новые исторические теории должны помогать им составлять в
единое стройное целое учебные курсы, представлять разнообразный материал как частные приложения и примеры действия одного и того же набора теорий. Кроме того, каждый преподаватель-исследователь творчески руководит научной работой своих учеников,
сам ведет исследования. Новые исторические теории должны позволять ему строить эффективные программы этих исследований.
В плане логики и семиотики такие требования означают, что представление теорий должно быть по возможности сопоставимым с традиционным учебным материалом (например, с образовательными
стандартами или современными учебными пособиями по истории и
социальным наукам); представление теорий должно позволять организовывать этот материал как ясное и осмысленное целое.
Теории должны представляться не столько как замкнутые монады, сколько как интеллектуальные провокации, призывающие к
дальнейшим исследованиям, направленным на их опровержение,
коррекцию, апробирование на новом материале. В идеале каждая
историческая теория должна быть снабжена набором методов и процедур приложения ее к новому материалу, а также для проверки ее
в новых эмпирических областях. Только при этом условии есть надежда, что преподаватели-исследователи в области социальных наук
и истории возьмут новую теорию на вооружение в своей профессиональной работе.
110
Глава 2. ТЕОРИИ, ПАРАДИГМЫ И ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЕ ПРОГРАММЫ
2.2. Теория в истории:
логическая структура
Следующий критерий состоит в том, что лучшая теория
(с ее побочными допущениями и эвристикой) та, которая максимизирует
согласованность, т. е. вводит наиболее удачные объяснительные модели
в непротиворечивую общую картину функционирования мира.
Методологический эмпиризм может быть частью критерия
согласованности: наиболее достоверная теория та, которая максимально
укоренена в эмпирическом мире через разнообразные объяснительные
«субмодели», входящие в нее. Крайний (основанный на принципе
«все или ничего») эмпиризм невозможен. Но гибкий эмпиризм,
работающий где необходимо, с неточностями и интуитивными понятиями
и оставляющий много места для теоретической работы,
которая связывает разные факты, — это ядро науки.
Надо работать неопозитивистски, чтобы преуспеть в позитивизме.
Рэндалл Коллинз
2.2. Ί. Строгое определение теории
В социальных науках отношение к понятию «теория» нельзя
назвать особенно аккуратным. Под теорией здесь могут понимать
учение, доктрину, концепцию, модель, схему, парадигму, собственно любую понятийную конструкцию с какой-либо степенью общности. Далее это общее и расплывчатое значение термина «теория»
использоваться не будет. Под теорией будем понимать идущее из
классической логики и теории познания XX в. «жесткое» представление. С этой точки зрения теория есть дедуктивно организованная
совокупность суждений, сформулированных в замкнутой системе понятий. Иначе говоря, каждая теория в своей точной (эксплицированной) форме должна включать как минимум следующие компоненты: базовые неопределяемые понятия, производные понятия,
аксиомы (невыводимые в рамках данной теории постулаты в терминах базовых и производных понятий) и теоремы, т.е. суждения,
выводимые по определенным правилам из аксиом. Пусть этот идеал строгости остается, как правило, недостижимым для имеющихся исторических и макросоциологических теорий, но он должен
быть задан как ориентир уточнения теорий в будущем.
2.2.2. Номологическое объяснение
Как было показано в разд. 3.2 и 3.4, логическая схема номологического (основанного на законах) объяснения и предсказания
Карла Гемпеля [Гемпель, 1942/1998], несмотря на десятилетия бурного возмущения и разгромной критики среди ученых-гуманита-
2.2. Теория в истории: логическая структура
··
j -·
риев, в результате оказалась в основе наиболее успешных исследовательских программ теоретической истории, в частности Роберта
Карнейро и Рэндалла Коллинза. Поэтому в качестве одного из
ориентиров мы также полагаем способность теории объяснять и предсказывать явления через дедуктивный вывод суждений о следствиях
класса E из суждений о начальных условиях класса Си универсальных
законов L,, £2,..., т.е. суждений о причинной связи между начальными
условиями и следствиями. Полное объяснение имеет место тогда,
когда согласно законам Lp L2,... условия класса С необходимы и
достаточны для следствий класса Е. Суждения, выражающие законы Z,,, L2,... имеют статус теорем или аксиом в составе теории. До
прохождения эмпирической проверки эти суждения имеют статус
теоретических гипотез Яр Я2,... . В этом случае следующим образом
определяются эмпирические гипотезы или предсказания, которые,
как мы знаем, могут быть не только натуральными относительно будущего, но также структурными и антипационными относительно исторического прошлого (см. разд. 3.8). Эмпирические гипотезы (предсказания обнаружения фактов) суть суждения />р Рг... о том, что в
данных конкретных условиях ср с2,... (при конкретных обстоятельствах в определенном времени и месте входящих в класс условий
О, при условии верности теоретических гипотез Яр //2,... (или законов Lr L2,... для уже проверенной теории) непременно должны
(были) произойти следствия ег е2,... (явления в определенном вреден и и месте, входящие в класс следствий £).
2.2.3. Теоретическое описание, вложение и синтез теории
Под теоретическим описанием понимается совокупность теорий,
относящихся к одной предметной области [Никаноров, 1977]. Систематическое соотнесение теорий этой совокупности позволяет проводить их синтез, т.е. превращать теоретическое описание в единую синтезированную теорию. Принимается подход, согласно которому каждое понятие есть (вырожденная либо свернутая) теория,
а каждая теория есть (развитое л ибо развернутое) понятие [Там же].
Благодаря такому подходу сколь угодно сложная теория может быть
свернута и «вложена» в качестве понятия в другую, охватывающую
теорию. Такое вложение теории в теорию является частным случаем синтеза двух и более теорий, суть которого в отождествлении
некоторых понятий из этих теорий [Никаноров, 1977; Никаноров и
Персиц, 1977; Освоение и концептуальное проектирование..., 1990].
112
Глава 2, ТЕОРИИ, ПАРАДИГМЫ И ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЕ ПРОГРАММЫ
2.2.4. Пример геополитической теории Р. Коллинза
Геополитические принципы Коллинза 1—3 о ресурсном и окраинном преимуществах и чрезмерном расширении [Коллинз, 1998])
являются аксиомами его теории (они ниоткуда не выводятся дедуктивно, будучи по происхождению индуктивными обобщениями).
Принципы 4 и 5 о периодическом упрощении геополитической
структуры (завоевании всей ойкумены одной-двумя окраинными и
наиболее обеспеченными ресурсами империями) и о фрагментации
срединных областей являются теоремами (хоть и выведенными из
аксиом без полной логической строгости).
Все эти принципы являются универсальными законами L, .,
поскольку устанавливают причинное соответствие между классами
условий С, (ресурсное и окраинное преимущество, отсутствие чрезмерного расширения), С2 (проигрыш в ресурсах, невыгодное центральное положение между ресурсно богатыми и окраинными противниками, чрезмерное расширение) и соответствующими классами следствий: Е{ (дальнейшее геополитическое расширение) и Е2
(прекращение расширения и распад).
В 1980 г. Коллинз сопоставил конкретные данные для оценки
геополитического положения США и СССР на конец 70-х годов и
установил, что по всем показателям данные для США входят в класс
С,, что означает ресурсное и окраинное преимущество, отсутствие
чрезмерного расширения, в то время как данные для СССР по тем
же показателям входят в класс С2, т.е. проигрыш в ресурсах, прежде
всего в населении и доходах на душу населения, чрезмерное расширение, выражаемое в слабости коммуникаций, контроля и наличия вокруг хартленда нескольких этнических слоев, готовых к
сопротивлению, а также невыгодное центральное положение между странами Запада, Китаем и исламским миром.
На этой основе (законы £,_ 5и конкретные условия с,,..., сп) в
1980 г. Коллинз сделал в нескольких докладах, а в 1986 г. опубликовал прогноз о распаде Советской империи (т.е. СССР со всеми другими странами, где были дислоцированы советские войска) в течение 30—50 лет (т. е. времени действия геополитических тенденций).
Очень важно отметить, что здесь не было точного предсказания событий, которые произошли в 1989 г. (распад Варшавского блока) и
в 1991 г. (распад СССР). Было предсказано лишь, что в течение определенного периода (30—50 лет) в Советской империи произойдут
явления из класса £2, а именно прекращение расширения и распад,
2.2. Теория в истории: логическая структура
в то время как с другой сверхдержавой — США — этого не произойдет. Именно этот прогноз оправдался, что согласно общепринятым
критериям резко повысило достоверность самой теории (см.: Начала... 5.4.5 о подкреплении теорий по Дюркгейму — Стинчкомбу).
Успешное предсказание всегда исключительно эффектно (достаточно вспомнить общекультурный эффект первого успешного
предсказания Эдмундом Галлеем появления в 1758 г. кометы, которая ранее наблюдалась в 1682 г.). В то же время, как справедливо
отмечали Поппер и Гемпель, с логической точки зрения теоретические (основанные на универсальных законах) предсказание и
объяснение симметричны. В этом смысле Коллинз мог бы сделать
дедуктивный вывод о распаде Советской империи не в 1980, а в
2000 г., и качество самой логики объяснения-предсказания от этого бы не пострадало. При этом сохранилось бы глубокое отличие
этого истинного (номологического) объяснения от множащихся
сейчас объяснений ad hoc — объяснений без явного указания на универсальные (верные не только для СССР данного периода) законы,
а также на необходимые и достаточные начальные условия.
Это рассуждение позволяет нам сделать вывод о том, что в исторической науке целесообразно стремиться именно к объяснениям
прошлых явлений в логике Гемпеля, блестяще примененной Коллинзом. Более того, с учетом возможности структурных и антипационных предсказаний прошлого теоретическая история вполне
вправе рассчитывать на новые, неожиданные и впечатляющие результаты. Нельзя исключать и того, что натуральные предсказания
будущего на основе теории станут со временем развитой областью
приложения теоретико-исторических знаний в глобальном, национальном и региональном прогнозировании. Предполагаемое теоретическое описание включало бы наряду с геополитической теорией также социологическую, политологическую, экономическую,
культурологическую, демографическую и другие теории, относящиеся к факторам кризиса и распада больших социальных систем.
Выше говорилось, что синтез теорий осуществляется посредством отождествления понятий. Например, понятие ресурсов в геополитической теории Коллинза включает экономическое богатство,
количество населения и величину территории. Эти понятия, очевидно, нуждаются в уточнении, например, значение имеет не
столько формальная величина, сколько так называемая эффективность территории - ее потенциал для получения экономического
богатства при имеющемся уровне технологии. После уточнения эти
114
Глава 2. ТЕОРИИ, ПАРАДИГМЫ И ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЕ ПРОГРАММЫ
понятия естественным образом могут и должны быть
отождествлены с соответствующими понятиями экономической,
демографической и географической теорий.
2.2.5. Условный пример аксиоматической теории
по М. Бунге
Теория Коллинза близка к идеалу дедуктивно-организованной,
аксиоматической теории в социальных и исторических науках, но
она не строилась со специальной ориентацией на этот стандарт, т.е.
нужна еще специальная и немалая работа для приведения ее к соответствующему виду. Возможны ли в принципе аксиоматические
теории в социальном и историческом познании? А если да, то можно ли привести хотя бы условный пример? Позаимствуем такой
пример из недавней книги Марио Бунге «Находя философию в социальной науке» [Bunge, 1996]. Сразу заметим, что данная теория
не претендует на истинность (более того, ниже я постараюсь показать, в чем ее ложность), но здесь главным для нас является не содержание, а сам принцип логического построения. С помощью условной теории Бунге раскрывает интуитивное представление о том,
что участие страны в гонке вооружений разрушает экономику страны и снижает качество жизни ее населения. Вначале Бунге приводит набор из четырех аксиом.
Акси ом a l. В каждом фискальном году сумма гражданских и военных инвестиций постоянна.
Аксиома 2. Темп технологических инноваций является возрастающей функцией от инвестиций в исследования и развитие (в отечественной терминологии - в НИОКР, т. е. научно-исследовательские и опытноконструкторские разработки. — Н.Р.).
Аксиома 3. Коммерческая конкурентоспособность является возрастающей функцией от [темпа] технологических инноваций.
Аксиома 4. Жизненные стандарты (уровень качества жизни) являются возрастающей функцией от гражданских инвестиций [Bunge, 1996, р. 125].
Далее Марио Бунге приводит некоторые логические следствия
из этих аксиом.
Короля ар и и 1. Чем больше военные затраты, тем меньше гражданские (из аксиомы 1).
Теорема 1. В той мере, в какой гражданские инвестиции снижаются по отношению к военным, темп технологических инноваций падает (из
короллария 1 и аксиомы 2).
Теорема 2. Коммерческая конкурентоспособность падает в связи с
растущими военными затратами (из теоремы 1 и аксиомы 3).
2.2. Теория в истории: логическая структура
ijr
Теорема 3. Жизненные стандарты падают в связи с растущими военными затратами (из аксиом 1 и 4) [Там же].
Каждая аксиома выглядит вполне приемлемой, теоремы достаточно строго выводятся из аксиом. В то же время факты говорят о
том, что такие лидеры в производстве вооружений, как США, Швеция, Великобритания, Франция, никак не являются странами, население которых обижено низким качеством Жизни, более того, все
эти страны находятся как раз на вершине по данному показателю.
В чем же дело? По-видимому, секрет в том, что при составлении
своих аксиом Бунге ориентировался только на традиционную экономическую парадигму, в которой единицей анализа является страна
или общество (и в этом сходны столь разные теории Адама Смита,
Маркса, Кейнса, Ростоу, Хайека и т.д.). Как только мы переходим к
миросистемнои парадигме, где единицей анализа является не страна, а миросистема (в данном случае мир-экономика, где указанные
страны входят в ядро), то ситуация меняется.
Многие страны ядра производят, продают оружие на внешнем
рынке в весьма значительных объемах. Кроме того, поскольку производством и продажей занимаются частные или полугосударственные фирмы, то при росте объемов продаж растут и налоговые вливания в государственную казну (против аксиомы 1 и короллария 1).
Далее, как известно, в указанных странах (особенно быстро и эффективно в США) технологические инновации, полученные в сфере вооружений (новые материалы, конструкторские решения, достижения в электронике, связи, организационном управлении и пр.),
находят применение в сфере гражданского производства, иначе говоря, в аксиоме 4 жизненные стандарты, оказывается, испытывают
благотворное влияние не только непосредственно от гражданских,
но косвенно и от военных инвестиций. Неверными оказываются и
теоремы 1—3.
Означает ли сказанное, что здесь оправдывается гонка вооружений? Вовсе нет. Проданное на рынке оружие кто-то покупает:
прежде всего это государства, как раз и тратящие на вооружения
большую часть из казны, которая могла бы быть потрачена на гражданские инвестиции (в точном соответствии с аксиомой 1). Иначе
говоря, жизненные стандарты падают или как минимум не растут,
как могли бы, но не в тех странах, которые производят оружие, а в
тех, которые его покупают. Иными словами, гонка вооружений является мощным ускорителем роста разрыва между бедными и богатыми на планете.
116
Глава 2. ТЕОРИИ, ПАРАДИГМЫ И ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЕ ПРОГРАММЫ
Что же происходит, когда военным производством занимается
только государство, внешние продажи либо отсутствуют, либо незначительны в масштабе всего производства, а технологические
инновации в военной технологии строго засекречены и почти не
проникают в гражданские технологии? Вот тут уже все идет в точности по теории Бунге, и отечественный читатель хорошо знает на
примере нашей страны, к чему это приводит. Причем длится это не
только в течение советских и постсоветских десятилетий, как мы
привыкли думать, но столетий, начиная даже не с Российской империи Петра, а с начала роста Московии в конце XIV в. Вполне понятно, какие важнейшие сферы гражданского производства страдали от хронических государственных недоинвестиции в строительство дорог, в коммуникации, связь, энергетику, качественное
жилищное строительство, крупную пищевую промышленность с
конкурентоспособной продукцией, медицинскую промышленность
и фармацевтику — все то, где мы ощущаем острый дефицит и/или
непомерные цены сейчас, спустя шесть столетий с начала этой грустной истории. К таким мыслям приводит рассмотрение некоторых, на первый взгляд чисто условных теорий.
Подчеркнем еще раз: аксиоматическая форма теорий ни в коей
мере не является гарантией их истинности. Напротив, она наиболее явно высвечивает ошибочные утверждения, предпосылки, логические связи, если они есть. Эта ясность и прозрачность аксиоматических теорий, открытость для критики и коррекции, легкость
изменения содержания через переформулировку или замену аксиом обеспечивают данной форме теорий наивысший, наиболее предпочтительный методологический статус.
2.3. Парадигмы, их состав и
использование
В теории познания нет, пожалуй, более модного и одновременно более расплывчатого понятия, чем парадигма. Сам Томас Кун
понимал ее как «признанные всеми научные достижения, которые
в течение определенного времени дают научному сообществу модель постановки проблем и их решений» [Кун, 1977, с. 11].
Логическая и методологическая неопределенность термина «достижения» бросалась в глаза, что послужило началом бесконечных
и не особенно плодотворных дискуссий о том, что же считать парадигмами: теории, концепции, отдельные постулаты, онтологичес-
2.3. Парадигмы, их состав и использование
кие или гносеологические предпосылки и т.д. М. Бунге предпринял очередную попытку дать строгое определение парадигмы. По
его мнению, парадигма включает пять компонентов:
Я=<5, Η,Ρ,Α, Λ/>,
где В (body) — тело, или основа фонового знания, включающего
философские принципы, научные концепции, данные, сведения;
//(hypotheses) — множество особых субстантивных гипотез; Ρ (problematics) — проблематика как множество чисто познавательных проблем; A (aim) — познавательная цель; M (methodics) — вся совокупность релевантных процедур [Bunge, 1996, р. 79—81]. Соответственно сдвиг парадигм или смена перспективы, по Бунге, — это
радикальное изменение в Я (гипотезах) или P (проблематике) или
в обоих компонентах [Ibid, p. 81].
Подход Бунге заслуживает внимания и, возможно, дальнейшего
развития, но смущает его слабая реальная применяемость самими
учеными-предметниками, например макросоциологами или историками, работающими над теорией. Если философы науки могут позволить себе роскошь кропотливо выявлять указанные выше множества и составлять соответствующие списки по каждой научной традиции, претендующей на статус парадигмы (чего, впрочем, и сами
философы науки не делают), то для ученых явно требуется пусть не
столь точное, зато рабочее и операциональное определение парадигмы. По-видимому, после десятилетий споров и недоумения правильнее будет не пытаться сузить понятие парадигмы до какой-то точно
определенной методологической категории и не выстраивать его как
сложный всеобъемлющий комплекс познавательных компонентов,
но оставить его как есть, поскольку именно эта расплывчатость, судя
по всему, отвечает невозможности реально выявить методологический статус устоявшихся научных построений (или достижений, по
Куну). Поэтому, особенно не меняя классическое определение Куна,
будем далее понимать под парадигмой устойчивую связную совокупность философских и/или научных взглядов, служащую основой ученым
как минимум двух поколении ставить проблемы, планировать и проводить исследования для их решения.
В этой совокупности взглядов могут присутствовать и теории
(см. 2.1), и концепции (предтеории, не достигшие еще строгой дедуктивной структуры, соответствующей объяснительно-предсказательной силы), и схемы (понятия, связанные отношениями), и модели (еще один крайне расплывчатый термин, о котором будет ска-
118
Глава 2. ТЕОРИИ, ПАРАДИГМЫ И ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЕ ПРОГРАММЫ
зано ниже), и разного рода предпосылки и основания (онтологические, гносеологические, ценностные). Будем считать также, что
постановка и решение проблем покрывают понятие познавательной цели, по Бунге, а то, что при решении теоретических проблем
выдвигаются и проверяются гипотезы, используются разного рода
методики и процедуры, тоже вполне очевидно и включения в определение не требует. Кроме того, смена гипотез и методик представляется достаточно частым явлением внутри одной парадигмы. Поэтому сдвигом парадигм следует считать смену самой основы научных и
философских взглядов, как правило, тесно связанную со сменой
главных или типовых проблем.
Кроме того, в нашем определении связность знаний, устойчивость и сохранность этой основы в течение двух и более поколений
дают простые и достаточно мощные отличительные признаки парадигм от непарадигм, которые у Бунге и самого Куна отсутствовали. Отличать парадигмы от концепций, схем и моделей будем на
основании, во-первых, отношения целое - часть, исходя из того,
что в рамках каждой парадигмы могут сосуществовать многие концепции, схемы и модели, во-вторых, на основании более продолжительной «жизни» парадигм по отношению к концепциям и теориям,
которые в своем большинстве живут не дольше, чем их авторы: парадигмы в этом смысле являются результатом отсеивания концепций
и теорий, синтеза оставшихся парадигм при смене поколений ученых. Эта принадлежность определяется посредством выявления
общего смыслового инварианта и/или идейной преемственности.
Возможно, и нередко случается, что концепции, теории, схемы и
модели одновременно, как бы разными своими частями, принадлежат не к одной, а двум и более парадигмам. Например, концепция эволюции Т. Парсонса принадлежит и к эволюционной, и к
структурно-функциональной парадигме.
С точки зрения метода теоретической истории знание о парадигмах и умение их выявлять имеет большое значение для реструктуризации теоретического поля, т. е. выявления конкурирующих
взглядов, нахождения или построения адекватной исследовательской программы. Дело в том, что по каждой крупной проблеме есть
практически необозримое множество частных концепций. Структурирование их в исследовательские программы в точном смысле
термина (см. ниже) — самостоятельная и весьма трудоемкая задача.
Наиболее целесообразно работать на «молярном уровне» — с группировками конкурирующих концепций и теорий в виде парадигм.
•2.4. Исследовательские программы
Таким же образом следует определиться с той исследовательской
программой, которая представляется наиболее адекватной. Если же
такой нет, то следует выбрать наиболее близкую парадигму (либо
провести синтез парадигм), но далее результат этой работы уже необходимо превратить в более четко структурированную исследовательскую программу.
2.4. Исследовательские программы
Прогресс состоит не в замене неверной теории на верную, а
в замене одной неверной теории на другую неверную,
но уточненную.
Стивен Хокинг
Сам И. Лакатос дает два основных определения центральному
понятию своей методологии: одно — через ряд теорий, а второе —
через две группы правил. Связующим звеном в данном случае является представление о некой непрерывности между теориями, задаваемой как раз этими группами правил.
Именно ряд или последовательность теорий, а не одна изолированная
теория, оценивается с точки зрения научности или ненаучности. Но
элементы этого ряда связаны замечательной непрерывностью, позволяющей называть этот ряд исследовательской программой. Такая непрерывность — понятие, заставляющее вспомнить «нормальную науку»
Т. Куна, — играет жизненно важную роль в истории науки; центральные проблемы логики открытия могут обсуждаться только в рамках
методологии исследовательских программ [Лакатос, 1995, с. 78]. Если
рассмотреть наиболее значительные последовательности, имевшие
место в истории науки, то видно, что они характеризуются непрерывностью, связывающей их элементы в единое целое. Эта непрерывность есть нечто иное, как развитие некоторой исследовательской
программы, начало которой может быть положено самыми абстрактными утверждениями. Программа складывается из методологических правил: часть из них — это правила, указывающие, каких путей
исследования нужно избегать (отрицательная эвристика), другая
часть — это правила, указывающие, какие пути надо избирать и как
по ним идти (положительная эвристика) [Там же, с. 79].
К последнему пассажу Лакатос делает многозначительное примечание.
Можно было бы сказать, что положительная и отрицательная эвристики дают вместе примерное (неявное) определение «концептуального каркаса» (и значит, языка). Поэтому, если история науки понимается как история исследовательских программ, а не теорий, то приоб-
120
Глава 2. ТЕОРИИ, ПАРАДИГМЫ И ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЕ ПРОГРАММЫ
ретает определенный смысл утверждение, что история науки есть история концептуальных каркасов или языков науки [Там же, с. 183].
Явная отсылка к Куну и сопоставление правил (эвристик), задающих непрерывность ряду теорий, с концептуальным каркасом
заставляют соотносить понятие исследовательской программы с
понятием парадигмы. Получается, что каждая исследовательская
программа является парадигмой (концептуальным каркасом, объединяющим философские и/или научные взгляды на протяжении
как минимум двух поколений исследователей, см. 2.3). В то же время отнюдь не каждая парадигма есть исследовательская программа.
Дело в том, что исследовательская программа удовлетворяет существенно более строгим правилам. Парадигма должна как бы «дорасти» до того, чтобы получить право называться исследовательской
программой.
Во-первых, программа должна включать ряд теорий, а не только концепций, моделей, представлений и т.п. Причем теории здесь
понимаются в строго научном смысле (см. 2.1). Кроме того, имеются в виду непременно фальсифицируемые теории, получившие
какое-либо эмпирическое подкрепление (в противном случае в контексте эмпирически обоснованного научного познания их положения имели бы статус лишь гипотетических суждений).
Во-вторых, у самого Лакатоса имеется важное уточнение того,
что именно в парадигмах позволяло «ставить проблемы, планировать и проводить исследования для их решения» (см. 2.3): появляются специфические методологические правила — отрицательные
и положительные эвристики, задающие непрерывность в ряду теорий (см. выше, во втором определении Лакатоса). Если назвать выполнение указанных двух условий «научной развитостью», то новое определение приобретает простой вид, оставаясь при этом вполне конструктивным и операциональным. Исследовательская программа
есть научно развитая парадигма.
Парадигмы (см. 2.3) начальной стадии развития науки включают, как правило, только концепции (предтеории). При дальнейшем
научном развитии в некоторых из них концепции становятся теориями, появляются положительные и отрицательные эвристики,
соответственно они (парадигмы) получают статус исследовательских программ. Так, множество концепций геополитики группировались по считанному количеству парадигм (органицистской парадигме Ратцеля—Челлена—Хаусхофера, парадигме «земля — суша»
Маккиндера-Мэхана-Спайкмена и др.). Но по вышеприведенным
2.5. Критерий прогрессивности исследовательских программ
121
критериям только парадигма факторов геополитической
динамики (В. Макнил, А. Стинчкомб, П. Кеннеди) достигла статуса
исследовательской программы, когда Р. Коллинз превратил
множество разрозненных концепций, положений и гипотез об этих
факторах в стройную геополитическую теорию, которая была не
только фальсифицируемой, но также позволила предсказать новые,
неизвестные ранее явления (распад Советской империи) в точном
соответствии с критерием прогрессивности Лейбница—Лакатоса
(см. ниже).
2.5. Критерий прогрессивности
исследовательских программ
Лучшей похвалой гипотезе (когда ее истинность уже доказана)
является то, что с ее помощью могут быть сделаны предсказания
о неизвестном ранее явлении или еще небывалом эксперименте.
Лейбниц
Именно ряд или последовательность теории,
а не одна изолированная теория оценивается
с точки зрения научности или ненаучности.
Лакатос
Согласно И. Лакатосу, исследовательская программа может быть
теоретически или эмпирически прогрессивной. Она теоретически
прогрессивна (или образует теоретически прогрессивный сдвиг проблем), если каждая новая теория имеет добавочное эмпирическое
содержание по сравнению с предшественницей [Лакатос, 1995,
с. 55]. В терминологии СП. Никанорова это означает, что каждая
новая теория имеет более широкую область или даже новые области интерпретации [Никаноров, 1977]. Если же эмпирическое содержание новой теории меньше, чем содержание прежней (как правило, в результате добавления ad hoc гипотез), то такая последовательность считается теоретически регрессивной. Последовательность
теорий эмпирически прогрессивна, если какая-то часть этого добавочного эмпирического содержания является подкрепленной, т.е.
если каждая новая теория ведет к действительному открытию новых фактов [Лакатос, 1995, с. 55].
Другими словами, в новой области интерпретаций гипотезы этой
теории прошли проверку, и их не удалось фальсифицировать. Отсюда следует методологический императив: так развивать исследовательскую программу теоретического описания исторической дина-
122
Глава 2. ТЕОРИИ, ПАРАДИГМЫ И ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЕ ПРОГРАММЫ
мики, чтобы при обнаружении и преодолении аномалий (исторических случаев, противоречащих предсказанию теории, не укладывающихся в концептуальную модель) каждая последующая версия теории
увеличивала свое эмпирическое содержание и (желательно) указывала на новые, ранее неизвестные факты. Как указывает Лакатос, эта
норма впервые была заявлена еще самим Лейбницем в письме к
Конрингу в 1678 г. (см. эпиграф; цит. по: [Лакатос, 1995]).
Казалось бы, открыть что-либо новое в прошлом человечества,
не известное ранее историкам, практически невозможно. Это может быть верно относительно единичных фактов-событий, но фактами являются также концептуально новые, нетривиальные обобщения разнородных исторических данных, поэтому в этой сфере
вполне можно надеяться на открытия (см. 3.8 об антиципационных
и структурных предсказаниях). Как известно, теории не могут прямо и непосредственно проверяться сопоставлением с эмпирическими данными. Рассмотрим два промежуточных методологических
уровня - теоретические и описательные модели.
2.6. Методологическая лестница:
от теорий через модели и данные
к описаниям и свидетельствам
Опыт никогда не ошибается,
ошибаются только суждения ваши,
которые ждут от опыта того, чего в нем нет.
Леонардо да Винчи
2.6.1. Уровни исследовательской программы
Рассмотрим «вертикальный» разрез исследовательской программы, понимая под отношением «выше - ниже» отношение «более
абстрактное, общее и теоретическое - более конкретное, узкое и
эмпирическое». Совокупность уровней в этой шкале назовем методологической лестницей. Далее будем рассматривать следующий
ее вариант, ориентированный на синтез познавательных средств теоретической истории с традиционными средствами и приемами работы эмпирической истории, историографии и смежных наук (прежде
всего текстологии, архивного дела, археологии). Итак, в данном варианте методологическая лестница включает следующие уровни:
1) философские основания теории;
2.6. Методологическая лестница: от теорий через модели и данные к...
123
2) научные основания теории (из более общих, базовых, смеж
ных дисциплин или смежных теорий той же дисциплины);
3) теории и концепции (предтеории);
4) теоретические или концептуальные модели (обычно представ
ляемые в схемах, диаграммах, графах и т.п.);
5) поле эмпирической проверки (формы представления дан
ных, эмпирические гипотезы, эмпирические модели и релевант
ные факты);
6) нормализованные данные (факты, приспособленные для упо
рядочения эмпирических моделей с помощью эмпирических форм);
7) эмпирические описания (собственно тексты историографии —
статьи и монографии, в основе которых лежат дискурсивно упорядо
ченные факты);
8) факты — суждения о явлениях, эмпирически обоснованные
согласно современным научным критериям;
9) «сырые данные» или репрезентации свидетельств — «источники» (например, фотокопии, публикации, переводы документов,
фотографии археологических останков, их точные текстовые описания и т.п.);
10) свидетельства как материальные «оригиналы» для репрезентаций (архивные документы, музейные экспонаты, текстовые и не
текстовые археологические останки).
Значимость столь детального выделения методологических уровней (ступеней) определяется, во-первых, задачами структурирования и взаимоотнесения познавательных средств теоретической истории (главными для настоящего выпуска), во-вторых, последующим конструированием общего метода теоретической истории,
в-третьих, необходимостью распознавания ошибок, которые, как
правило, совершаются именно на «стыках» между методологическими уровнями.
Будем рассматривать лестницу «сверху», начиная от теорий
(рис. 1). За этим формальным решением стоит важная предпосылка. При традиционном индуктивном движении от эмпирического
материала к обобщениям, моделям и теориям выбор последующих
элементов диктуется во многом первоначально взятым материалом.
Однако в теоретическом исследовании (хоть и основанном на эмпирических проверках) начальным пунктом будет теоретическая
проблема объяснения — предсказания какого-либо класса явлений
вместе с набором теорий, подобранных для указанных целей. При
этом выбор последующих элементов (при «нисхождении» по мето-
124
Глава 2. ТЕОРИИ, ПАРАДИГМЫ И ИССАЕДОВАТЕАЬСКИЕ ПРОГРАММЫ
2;6. Методологическая лестница: от теорий через модели и данные к...
пологии и философии природы; теории познания и логики;
этики, аксиологии; а также опосредованно из метафизики и
онтологии.
125
2.6.3. Научные основания теории
Наука — это систематическое расширение
области человеческого незнания.
Роберт Гутовский
2.6.2. Философские основания исторических и
макросоциологических теорий
Когда слушающий не понимает говорящего,
а говорящий не знает, что он имеет в виду, — это философия.
Вольтер
Здесь отметим только, что эти основания выступают в роли явных или неявных (первое предпочтительней) предпосылок для положений теории. Главные группы предпосылок включают: онтологические предпосылки (фиксирующие глубинные свойства бытия,
положенного в основу изучаемой предметной области; познавательные или гносеологические предпосылки, фиксирующие представления о правомерных и предпочтительных подходах, методах и средствах познания; ценностные предпосылки, фиксирующие базовые
нормативные представления исследования, касающиеся прежде
всего оснований и критериев значимости феноменологии, а также
прагматической направленности теоретической работы (см. 1.5).
Для исторических и макросоциологических теорий философские
основания могут черпаться прежде всего из философии истории,
социальной философии, философии культуры, философской антро-
Наряду с философскими основаниями теории и концепции имеют, как правило, явные или неявные научные основания, т. е. лежащие в основе положений теории предпосылки, относящиеся не
к предельным основаниям (чем занимается философия, см. выше),
а к основаниям знания, подлежащего, в принципе, проверке по установленным логическим правилам и критериям (т.е. знания, характерного для науки в целом).
Научные основания теории (например, макросоциологической)
могут иметь источником широкие общенаучные подходы (например,
системный подход, научный марксизм или веберианство), более общие науки (теоретическую социологию), базовые науки (географию,
демографию), смежные науки (геополитику, культурологию, социальную антропологию и т.д.), теории той же дисциплины (другие
макросоциологические теории).
Общенаучные основания отличаются от конкретно-научных тем,
что служат в качестве предпосылок (постулатов) не для одной науки (группы смежных наук), а для многих наук, весьма различающихся между собой по предмету исследования. Так, кибернетические, и шире - системные, основания относятся к биологическим,
техническим и социальным наукам:
Сложнее отличить общенаучные основания от философских
(см. 2.6.2). И те и другие не подлежат непосредственной эмпирической проверке. По-видимому, границу следует прокладывать по
таким измерениям, как степень абстрактности и широта охвата. Философские основания по определению имеют предельный характер
и в абстрактности, и в широте по отношению к иным сферам познания, духовного и практического освоения действительности. Философия предоставляет основания не только для наук, но также для
идеологии, теологии, искусства, литературы, «здравого смысла»,
практики и т.д. Общенаучные основания (например, системные,
эволюционные, логико-методологические, квалиметрические и т.д.)
хоть и являются весьма абстрактными и широкими, но все же ограничены в своей «юрисдикции» лишь системой наук.
126
__________________________ Глава 2. ТЕОРИИ, ПАРАДИГМЫ И ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЕ ПРОГРАММЫ
2.6.4. Теории и предтеории (концепции};
теоретические описания
Красивые теории, как и красивые женщины,
часто бывают неверными.
NN
Выше теории были определены как дедуктивно организованные
совокупности суждений, построенных в замкнутой системе понятий (см. 2.1-2). Реально, в начале теоретического исследования
приходится иметь дело с предтеориями или концепциями, т.е. связанными совокупностями суждений, лишенными как строгой дедуктивности (выводимости теорем из аксиом), так и понятийной
замкнутости (построения всех производных понятий из конечного
числа базовых неопределяемых понятий). Подлежащие проверке
положения (пред)теорий называются теоретическими гипотезами,
которые относятся к этому же методологическому уровню.
2.6.5. Теоретические, или концептуальные, модели
Если миф сталкивается с мифом — это в высшей степени
реальное столкновение.
Станислав Ежи Лец
Следующая после (пред)теорий ступень нашей методологической
лестницы -теоретические (или концептуальные) модели. Рассмотрим
вначале само понятие модели. В самом широком смысле модель есть
заместитель объекта, применяемый для его познания и/или практического преобразования.
Как известно, модели могут иметь самую разную природу — от
материальных (макеты, опытные образцы) до концептуальных
(предметные понятия), графических (рисунки, диаграммы, таблицы
и т.п.), математических (точные математические понятия), имитационных, машинных или компьютерных (фиксированные в языках
программирования), формализованных (фиксированные средствами формальной знаковой системы).
Модели можно классифицировать не только по их природе, но
и по методологическому статусу. В данном случае в теоретических
исследованиях вообще и в теоретике-исторических исследованиях
в частности наиболее значимыми являются теоретические и эмпирические модели. Теоретическая модель, или модель теории, понимается как интерпретация (в строгом логическом смысле) теории,
2.6. Методологическая лестница: от теорий через модели и данные к...
127
т.е. как такая взаимосвязь идеализированных объектов,
свойства, отношения и связи которых полностью подпадают под
суждения теории. Идеализированные объекты соотносятся с
основными понятиями теории и понимаются как такие искусственно
созданные мыслительные конструкты, которые обладают теми, и
только теми свойствами, которые фиксированы в этих понятиях. С
конструктами исследователь обращается как с заместителями
реальных объектов, поэтому идеализированные объекты также
являются моделями. Наиболее известные идеализированные
объекты — это точки, прямые и плоскости в геометрии, идеальный
газ в термодинамике.
В социологии, если, например, задать понятия малой группы (или
социального института) с четким перечнем признаков я,, д2,..., ап, то
идеализированным объектом будет мысленно сконструированная
малая группа (или институт), характеризуемая только данными признаками и никакими больше. Очевидно, что идеальные типы М. Вебера - это не что иное, как идеализированные объекты сложных социально-исторических понятий. Поэтому идеальные типы, будучи
сами теоретическими моделями, могут выступать и как части охватывающих теоретических моделей.
Рассмотрим некое теоретическое суждение, например 1-й
принцип геополитической теории Коллинза (см. 2.2), состоящий
в том, что «при прочих равных условиях более ресурсно богатые
державы с течением времени территориально расширяются за счет
менее ресурсно богатых держав». Теоретической моделью здесь
будет комплекс отношений между идеализированными объектами, такими, как «державы», «ресурсы», «территории», «временные
периоды», причем именно такой комплекс, который полностью
подпадает под приведенное выше теоретическое суждение. Легко
видеть, что идеализированные объекты в данном случае (как и во
всех прочих) представляют собой значения (модели) тех понятий
(как базовых, так и производных), в терминах которых построены
теоретические суждения.
Если вместо теории приходится иметь дело с концепцией (как
предтеорией), то теоретическая модель также теряет свою строгость
и имеет статус концептуальной модели. Характерно, что концепции и концептуальные модели практически не различаются теоретиками познания и самими предметными исследователями. Действительно, нестрогие суждения об объектах (составляющие концепцию) нелегко отличить от описания самих идеализированных
объектов и отношений, представленных в описаниях разного рода,
J2g
Глава Z ТЕОРИИ, ПАРАДИГМЫ И ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЕ ПРОГРАММЫ
т.е. также в нестрогих суждениях (что составляет концептуальную
модель). Тем не менее в ряде случаев это делать целесообразно, чтобы лучше уяснить пути дальнейшего обязательного расхождения
между суждениями (как частями теории) и идеализированными
объектами (как частями теоретической модели).
B.C. Степин называет идеализированные объекты абстрактными, а построенные из них модели - теоретическими схемами [Степин, 1976, 2000]. По существу, разница здесь только терминологическая. Тем не менее, чтобы «не пропадал» термин, будем отличать
теоретическую модель от концептуальной схемы.
Схема является лишь частью модели. Теоретическая модель (как
модель всей теории) может включать две и более концептуальных
схем, которые соответствуют лишь отдельным сегментам теории.
Поскольку схема всегда отображает отношения и взаимосвязи между
идеализированными объектами, обычным графическим способом
представления служат разного рода блок-схемы, диаграммы и графы, причем блоки и вершины графов обозначают идеализированные объекты (сущности, переменные), а стрелки между блоками и
ребра графов — отношения и взаимосвязи между этими объектами.
Ниже приведены достаточно детально разработанные средства
представления схем с помощью ориентированных графов, в том
числе увязанных с аппаратом линейной алгебры.
2.6.6. Поле эмпирической проверки:
формы представления данных, эмпирические гипотезы,
эмпирические модели и релевантные факты
Вечная трагедия науки: уродливые факты
убивают красивые гипотезы.
Томас Гексли
Поле эмпирической проверки понимается как совокупность таких познавательных конструкций, каждая из которых позволяет
сопоставлять непосредственно следствия из теоретических положений с релевантными данными, полученными в результате эмпирического исследования. Главной частью каждой из таких познавательных конструкций является форма представления данных, т.е.
структура, которая, с одной стороны, позволяет упорядочивать имеющиеся либо в принципе доступные релевантные эмпирические
данные, а с другой стороны, позволяет таким же образом и теми же
2.6. Методологическая лестница: от теорий через модели и данные к...
12
9
средствами (в тех же ячейках формы) представлять следствия из теоретических положений.
Эмпирическая гипотеза есть суждение, являющееся следствием
из теоретической гипотезы (проверяемого положения теории или
концепции), полученное для пространственно-временного сегмента
реальности, из которого берутся релевантные данные. В определенном смысле эмпирическая гипотеза есть предсказание, какие данные должны быть получены в таком-то времени и месте при условии, что верна теоретическая гипотеза.
Модель эмпирической гипотезы есть результат ее задания средствами формы представления данных. Например, если такой формой является график, то так называемая «теоретическая кривая» есть
не что иное, как модель эмпирической гипотезы, поскольку такая
кривая представляет собой геометрическое место точек, удовлетворяющих эмпирической гипотезе как суждению (в том числе если
это суждение выражено в виде уравнения, системы уравнений, функционального соотношения и т.д.). Эта кривая вполне правомерно
названа теоретической, поскольку выражает прежде всего тезис теоретической гипотезы (лишь приспособленный для конкретных
времени и места с помощью эмпирической гипотезы). Модель эмпирической гипотезы сопоставляется непосредственно с моделью
релевантного факта посредством формы представления данных.
Под релевантным фактом здесь понимается суждение, сделанное на основе анализа данных и обоснованное в соответствии с современными научными стандартами, причем относящееся к тому
же содержанию, что и содержание эмпирической гипотезы. В нашем примере с графиком «эмпирическая кривая» (или полученный
эмпирически набор точек на графике) есть модель релевантного факта, удобная для наглядного сравнения с «теоретической кривой» —
моделью эмпирической гипотезы. Релевантные и прочие факты, а
также данные входят в эмпирическую модель, под которой понимается результат упорядочения данных (см. 2.6.7) из некоторого пространственно-временного сегмента в соответствии с формой их
представления.
Иными словами, эмпирическая модель есть заместитель предмета изучения как фрагмента действительности, заданный в форме, специально предназначенной для сопоставления с положениями теории. Наиболее удобными и распространенными формами
представления данных являются, как известно, разного рода таблицы, гистограммы и графики.
5. Заказ № 673.
J2Q
Глава 2. ТЕОРИИ, ПАРАДИГМЫ И ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЕ ПРОГРАММЫ
2.6.7. Нормализованные данные
Нормализованные данные понимаются здесь как факты, приведенные к виду, допускающему их упорядочение с помощью форм
представления (например, таблиц, гистограмм или графиков). Весьма существенно, что в каждой ячейке заполненной таблицы, равно
как и в каждом столбике гистограммы, в каждой нанесенной точке
графика должно быть представление некоторого факта (пусть даже
весьма примитивного по своей структуре). О шкалировании и стандартизации шкал, порядке перехода от нормализованных данных к
гипотезам см. 5.6.8.3—7.
2.6.8. Эмпирические описания
Эмпирические описания в исторической науке суть тексты историографии — статьи и монографии, в основе которых лежат дискурсивно упорядоченные факты. Большинство исторических монографий, в том числе и тех авторов, которые не слышали и не хотят
слышать ничего об эмпирических моделях или формах представления данных, модели и формы все-таки используются. Дело в том,
что повествование (нарратив) в историографии традиционно построено хронологически и разбито на стадии или периоды - это не
что иное, как «случаи». Далее, если нарратив хоть в какой-то степени концептуально осмыслен и систематизирован, то в разных периодах описывается приблизительно сходный набор тем (например,
ландшафт, климат, ресурсы, хозяйство, экономика, политика, внешние отношения, культура). Уже у Фукидида каждая стадия Пелопонесской войны была представлена через две главные категории:
речи военных лидеров и битвы. Однако любые такого рода универсальные (в рамках выбранного предмета и периодов) категории
представляют собой не что иное, как общие понятия, применение
которых зиждется на серьезной (и неочевидной) предпосылке: в
каждом периоде существовали такие объекты, и именно их описание в каждом периоде необходимо и достаточно для поставленных
историографических целей. Несложно понять, что это просто «столбцы» (стандартные темы для каждого периода) и «строки» (сами
периоды) той невидимой таблицы, а точнее, наиболее общей эмпирической модели, которую имеет в своем умственном взоре (пусть
даже не осознавая этого) и воплощает в структуре своего дискурса
историограф.
2.6. Методологическая лестница: от теорий через модели и данные к...
2.6.9. факты
Прежде всего нужны факты, а уж потом их можно перевирать.
Марк Твен
Ненадежнее фактов разве что цифры.
Джордж Кеннинг
Факты суть суждения о явлениях, эмпирически обоснованные
согласно современным научным критериям [Ракитов, 1970]. Подчеркнем, что родовым понятием для факта является именно суждение (тезис). Сами исторические события, процессы, случаи — это
не факты, документы или археологические находки - не факты,
фотографии или магнитофонные записи — не факты, численные
значения по какому-то признаку - не факты и т.д.
Фактом будет суждение о явлении или классе явлений (например, о событиях, процессах, случаях в истории), обоснованное по
установившимся в науке на текущий момент критериям эмпирической обоснованности, в том числе с помощью документов, находок, фотографий или записей. Фактом будет суждение, что такоето явление (класс явлений) там-то и тогда-то по такому-то аспекту
характеризовалось таким-то признаком (либо численным значением параметра).
Таким образом, когда утверждается, что таблица, заполненная численными значениями (а также соответствующие гистограммы или график), представляет нормализованные данные или факты, то это означает, что каждое число в таблице может и должно быть проинтерпретировано именно как суждение приведенной выше формы. Это также
означает, что к этим суждениям (стоящим за числами) могут и должны применяться современные научные критерии достоверности.
2.6. 70. Репрезентации
«Сырые данные», а также «источники» понимаются как разного
ρο%Ά репрезентации свидетельств, т.е. физические, графические,
лингвистические модели (заместители) свидетельств, создаваемые
в познавательных целях. Репрезентациями свидетельств являются,
например, фотокопии, публикации, переводы документов (т.е. «источников»), фотографии археологических останков, их текстовые
описания, расшифровки магнитофонных записей и т.п. «Сырые
Данные» отличаются oт фактов тем, что это не суждения, а предметы
(обычно «изобразительной» природы) или тексты (например, хозяй-
Глава 2. ТЕОРИИ, ПАРАДИГМЫ И ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЕ ПРОГРАММЫ
132 ственные документы), к которым, как правило, неприложимы
критерии научной обоснованности. Факты должны быть еще только
получены из «сырых данных» (источников и репрезентаций
останков) путем специальных логических процедур, что,
собственно, и является основой деятельности и профессионального
мастерства эмпирического историка. Тем более «сырые данные»
следует отличать от нормализованных, которые, как было сказано
выше, все являются фактами (пусть даже с простейшей логической
структурой).
2,7. « Метод клещей» и челночные итерации
133
до формирования нормализованных данных и эмпирических моделей, уровни 5-6).
Неудачная онтология, обычно основанная на некорректном
обобщении частного фрагмента эмпирики, неизбежно деформирует основанные на ней теории. Во избежание этого используется
«метод клещей»: движение мышления от двух гносеологически противоположных полюсов к «сжатию середины» — фиксации собственно теоретических положений (рис. 2).
2.6.17. Свидетельства
Свидетельства суть материальные «оригиналы» для репрезентаций. В исторической науке это прежде всего подлинные архивные
документы (а не их копии или публикации), музейные экспонаты,
текстовые и нетекстовые археологические останки и т.п. Текстовые
свидетельства (как и их репрезентации) часто называются источниками, хотя более корректно говорить об (архивных) оригиналах источников. Дело в том, что между оригиналом и его любой репрезентацией, даже факсимильной, всегда есть некоторый «зазор», о
котором историки, работавшие в архивах, хорошо знают.
2.7. « Метод клещей» и
челночные итерации
Адекватность социальной онтологии оценивается в данном подходе через ее эвристичность для теоретизации социально-исторической реальности. Сами теории оказываются как бы «зажатыми»
между онтологией (предельными основаниями теоретических понятий и суждений, см. 2.6.2) и фактологией (эмпирическими данными, касающимися исторических событий и процессов).
Один полюс (уровень 1) — это универсальная онтология социально-исторической действительности, сложность которой настолько велика, что может быть удержана мышлением (по крайней мере
на начальных этапах) лишь в форме метафор, например квазипространственных. Другой полюс — фактологические описания динамики единичных обществ, фиксированные в традиционной историографии или отдельных исторических фактах (уровни 7-8). Между этими полюсами совершаются челночные движения - итерации
уточнения онтологических метафор (вплоть до теорий и теоретических моделей, уровни 3-4) и итерации обобщения фактов (вплоть
Иначе говоря, теории и теоретические модели (уровни 3-4 методологической лестницы) являются результатом «встречи» или
«столкновения» движений «сверху» от философской и научной онтологии (уровни 1 — 2) и «снизу» отданных и фактов (уровни 6 — 8).
Критическая зона столкновения - это поле эмпирической проверки
(уровень 5). В этом смысле «сверху» или со стороны теории вся громада философских и научных оснований, теорий, концепций, моделей, теоретических гипотез и форм представления данных используется для одной задачи - формулирования эмпирической гипотезы
(как суждения) и построения модели эмпирической гипотезы средствами формы представления данных (например, в виде «теоретической кривой» на графике). С другой стороны, «снизу» или со стороны
эмпирии вся громада добываемых свидетельств и их репрезентаций
(«сырых данных»), фактов и нормализованных данных используется тоже для одной задачи - получения (формулирования) релеван-
Глава Z ТЕОРИИ, ПАРАДИГМЫ И ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЕ ПРОГРАММЫ
134 тного факта, построения его модели средствами той же формы
представления данных (например, в виде «эмпирической
кривой»).
Итак, два этих центростремительных направления исследования («клещи») смыкаются в логическом сравнении суждений: эмпирической гипотезы с релевантным фактом, для которого служит
наглядное сравнение модели эмпирической гипотезы с моделью
релевантного факта.
2.8. Уровни общности причинных
репрезентаций по А. Стинчкомбу
Сопоставим с методологической лестницей (2.6) классификацию элементов теоретического знания по основанию общности,
сделанную Артуром Стинчкомбом. Поясняющие примеры он приводит из учения Зигмунда Фрейда, а также из теоретико-исторического и социально-экономического учения К. Маркса, что тем
более должно быть интересно отечественным читателям, в большинстве воспитанным на марксизме или постмарксистской парадигме
обществоведения.
Стинчкомб выделяет следующие уровни общности репрезентации причинных связей:
1. Общие идеи о причинности, касающиеся того, что может считаться фактом, какие формы логической аргументации принимаются как достоверные.
Общий аргумент Маркса о том, что материальный мир существует и
все наблюдаемые явления имеют материальные причины, есть пример такого уровня [Stinchcombe, 1968, р. 48, 49].
Это не что иное, как гносеологические предпосылки, относящиеся к ступени методологической лестницы «философские основания» (см. 2.6).
2. Общие представления о причинности, о видах причин и причин
ных структурах, используемых при объяснении разнообразных явлении.
Сюда относится, в частности,
марксово представление, что общественные отношения в производительных деятельностях создают интересы и мотивы, которые люди
переносят в другие сферы жизни [Ibid., р. 49].
В методологической лестнице общие представления о причинности и инвариантных причинных структурах имеют статус философских онтологических основании (см. 2.6.2) и общенаучных основа-
2.Ä Уровни общности причинных репрезентаций по А. Стинчкомбу
135
ний (см. 2.6.3). Суждения о частных видах причин и
причинных структурах, характерных для отдельных областей
действительности, относятся
уже
к
конкретно-научным
основаниям [Ibid.]. Сюда входит и приведенный пример
Марксовой идеи о производстве и переносе интересов и мотивов.
3. Широкие различения классов явлений, каждый из которых име
ет особый тип объяснений, либо явления одного класса считаются
причинами явлений другого класса. Так, Фрейд различал виды по
ведения, контролируемые и не контролируемые сознанием (оговор
ки, сны, истерические симптомы и т. д.).
Маркс различал множество властных отношений и права собственности («отношения собственности» или «производственные отношения»), которые, по его мнению, имели большое число эффектов и в
свою очередь были систематически обусловлены исторической стадией экономического развития [Ibid.].
Наиболее широкие различения классов явлений носят онтологический характер (см. 2.6.2). В частности, на этом уровне выделяются «миры» по Попперу (см. более детальное различение таких
«миров», или «сфер бытия», в [Розов, 1997а]; детальному анализу
этих вопросов онтологии будет посвящена специальная глава данной работы). Далее внутри каждого «мира» (как сферы бытия) могут быть проведены весьма общие различения, входящие в общенаучные концепции и основания (см. 2.6.3), в частности общесоциологические различения Маркса, приведенные выше Стинчкомбом.
Речь может идти, наконец, о собственно научных концепциях (предтеориях как комплексах суждений, нестрогих относительно требований дедуктивной логики и понятийной замкнутости) и о концептуальных моделях - собственно классах явлений, подпадающих под
понятие концепции (см. 2.6.4, 5).
4. Идеи, что причины явлении одного широкого класса, вероятно,
представляют собой переменные в другом широком классе явлений.
Например, теория Фрейда утверждает, что объяснение большей ча
сти поведения, сознательно не контролируемого, состоит в струк
туре бессознательных мотивов, особенно сексуальных, производ
ных от подавления этих мотивов в детстве. Маркс считал, что боль
шая часть политических явлений должна быть объяснена
отношениями собственности [Там же].
Представления о том, что явления одного класса служат в обЩем случае причинами явлений другого класса (подсознательные
комплексы для не контролируемых сознанием поведений в концеп-
I *s
Глава 2. ТЕОРИИ, ПАРАДИГМЫ И ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЕ ПРОГРАММЫ
ции Фрейда, производственные отношения для надстроечных явлений в концепции Маркса) составляют концептуальную схему причинности, относятся соответственно и к ступени теорий (см. 2.6.4), и
к ступени теоретических моделей (см. 2.6.5). Схемы причинности
могут связывать явления из разных «миров», и в этих случаях будем
называть такие связи причинными каналами связи сфер бытия.
5. Объяснительные теории — это теории, состоящие в том, что
одна отдельная переменная широкого класса явлений объясняет
отдельную переменную (или множество переменных) в другом клас
се явлений. Например, Маркс утверждал, что бонапартизм («попу
листская диктатура», как мы назвали бы ее сегодня) был обусловлен
преобладанием «мелкобуржуазного» способа производства
(характеризуемого представителями малого бизнеса и мелкими
фермера ми). Он думал, что мелкий буржуа (особенно вышедший из
крестьян) одновременно стремился к уравнительности и имел
трудности в организации класса, нуждаясь, таким образом, в
демократически ориентированной диктатуре [Там же, с. 50].
Данный уровень Стинчкомб называет теориями (ср. 2.1 и 2.6.4).
Сами же переменные – это не что иное, как идеализированные (абстрактные) объекты, составляющие основу теоретической модели
(см. 2.6.5).
6. Эмпирические следствия из теории, описывающие наблюдения, которые могли бы быть сделаны, если бы теория была верна.
Так, Маркс утверждал, что если мелкобуржуазное производство
приводит к бонапартизму, то Луи Бонапарт во Франции должен
был иметь сильную поддержку со стороны мелкобуржуазных
групп. Современные марксисты могли бы утверждать, в свою оче
редь, что развитие бонапартизма в Египте или Мексике тоже бу
дет поддержано мелкими крестьянами и мелкими бизнесменами
[Там же, с. 50].
Далее Стинчкомб отмечает: в действительности диктатуры в этих
странах наиболее широко поддержаны пролетариатом, что подрывает тезис Маркса [Там же, с. 51 ]. В терминах методологической лестницы данный познавательный компонент значится просто как
эмпирическая гипотеза — выведенное из теории (или ее «точки роста», т.е. теоретической гипотезы) суждение об ожидаемых наблюдениях в определенном времени и месте. Эмпирическая гипотеза
формируется с помощью формы представления данных и относится к ступени поля эмпирической проверки (см. 2.6,6).
2*9. MOACAU и теории причинных связей в миросистемах по Чейз-Аану
137
7'. Суждения проверки — утверждения, что наблюдения в
отдельном случае поддерживают или отвергают эмпирическое
уточнение уровня 6 (здесь 2.8.6. — Н.Р.). Так, Марксовы
утверждения, что фактически мелкобуржуазные группы
поддержали Луи Бонапарта, или фрейдовы утверждения, что в его
исследовании случаев подавленные желания были найдены,
относятся к этому ряду [Там же].
(В следующем разделе Стинчкомб указ'ывает на поддержку Луи
Бонапарта вовсе не мелкобуржуазной массой, а крупным бизнесом
и крупными землевладельцами [Там же]. Здесь, конечно же, речь
идет о релевантном факте, который сопоставляется с эмпирической
гипотезой (см. 2.6.6 и 2.7).
Итак, методологическая лестница (см. 2.6) полностью соответствует фундаментальным методологическим разработкам одного
из крупнейших современных исторических социологов, по книгам которого, в том числе и по книге «Построение социальных теорий» (1968), учились последующие поколения исследователей в
этой области. Кроме того, можно заметить, что наша методологическая лестница предлагает более тонкие различения и расширяет
сдектр уровней как «вверх» (к предельно абстрактной теории — философии), так и «вниз» (к предельно конкретной эмпирии — свидетельствам).
2.9. Модели и теории причинных связей в
миросистемах по Чейз-Данну
Кристофер Чейз-Данн, один из признанных лидеров миросистемного анализа, в своей книге «Глобальная формация» выделяет
только три методологических уровня представления причин социально-исторических явлений, динамики мировых систем [ChaseDunn, 1991, р. 304].
1. Теория глубокой структуры, или главного движителя мировой
системы. К этому уровню Чейз-Данн относит такие концепции, как
Марксова теория капиталистического способа производства. На этом
уровне утверждаются структурные тенденции долговременной дина
мики роста и воспроизводства социально-экономических систем. С
точки зрения представлений о методологической лестнице здесь объе
диняются ступени научной парадигмы и теории (см. 2.6.5—6).
2. Модель переменных. На следующем уровне, по Чейз-Данну,
«модель является спецификацией причинных отношений между
Глава 2. ТЕОРИИ, ПАРАДИГМЫ И ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЕ ПРОГРАММЫ
138 переменными, которые являются чертами целой миросистемы
или ее составных частей, таких, как зоны, национальные
государства и т.д.» [Ibid.]. Этот уровень моделей, по Чейз-Данну,
прямо соответствует уровню 5, по Стинчкомбу: «Теории,
состоящие в том, что одна отдельная переменная широкого класса
явлений объясняет отдельную переменную» (см. 2.8.5), и вместе с
тем уровню теоретических моделей в методологической лестнице
(2.6.5). Здесь в методологии Чейз-Данна достаточно очевидно
неразличение теорий и моделей. Теоретические модели и в
особенности их главные части — схемы — естественнее и
нагляднее всего изображаются графически: диаграммами, блоксхемами и графами. Модели, представленные в виде
ориентированных
графов
(тренд-графов),
в
которых
переменными-вершинам
и
являются
исторические
тенденции, а связями-ребрами — положительные или отрицательные воздействия, называются тренд-структурами. Примерами
тренд-структур являются «причинная модель эффектов последовательности гегемонии в иерархии ядро—периферия» [Ibid., р. 278],
итеративная модель связи экологических, демографических, технологических и социально-политических переменных [Ibid., р. 102],
модель связи факторов геополитической динамики (см. 4.4.4,
[Collins, 1998]). Чейз-Данн также описывает методы проверки утверждений этого уровня моделей [Chase-Dunn, p. 309—333], но к
ним мы еще вернемся (см. 5.5.2; 5.6; 5.7.6.6).
3. Дескриптивные или описательные модели, фиксирующие, по
Чейз-Данну, отношения во времени между несколькими циклами
и тенденциями (трендами) миросистемы. В моделях этого рода не
устанавливаются причинные отношения между переменными. Модели И. Валлерстайна и Т. Хопкинса, касающиеся связи трендов и
циклов в капиталистической миросистеме Европы Нового времени, относятся Чейз-Данном именно к этому уровню. В иерархии
общности причинных репрезентаций Стинчкомба места для таких
моделей нет, поскольку они, по-видимому, просто отражают начальный этап осмысления материала. Пожалуй, можно соотнести
дескриптивные модели по Чейз-Данну с познавательной целью выявления общих структур и отношений по Рэгину (см. 5.4.3). В методологической лестнице для описательных моделей Чейз-Данна
есть концепции на ступени теорий (см. 2.6.4). Кроме того, к концепциям могут приближаться обобщения в эмпирических описаниях (например, в историографии, см. 2.6.8).
2.Ш форма исслеАовательской программы теоретической истории
I^
Q
2.10. форма исследовательской программы
теоретической истории
Правильное научное построение допускает поправки и дополнения;
неправильное построение — плотно забитая скважина.
Д. Лихачев
Фундаментальные исследования — примерно то же самое,
что пускать стрелу в воздух и там, где она упадет,
рисовать мишень.
Хоумер Аткинз
Форма программы означает явную систему требований к основным
компонентам исследования. Теоретическая история строится как дисциплина, т.е. поле действия и конкуренции многих исследовательских программ. Задать сразу компоненты конкретной программы (твердое ядро,
защитный пояс, положительные эвристики, по Лакатосу) - значит изначально редуцировать всю дисциплину к частной программе, которая, вопервых, может провалиться, во-вторых, даже в случае успеха рано или
поздно будет заменена более прогрессивной (в терминах Лакатоса) исследовательской программой. Чтобы не ставить теоретическую историю как
дисциплину под удар в зависимости от успеха-неуспеха частной программы, при изложении метода дисциплины формулируются только требования к основным компонентам исследования, т.е. форма программы.
2. ΊΟ. Ί. Твердое ядро и отрицательные эвристики
Данные компоненты, по Лакатосу, являются такими базовыми
суждениями исследовательской программы, к которым нельзя применять логическое правило modus tollens (А-^Б, не-В\ следовательно,
не-у4). Положения ядра в рамках данной исследовательской программы суть неопровержимые постулаты. В терминах нашей методологии
такими постулатами являются аксиомы теорий, входящих в исследовательскую программу (см. 2.4), причем не все, а лишь те, что не
подлежат сомнению и проверкам в рамках данной программы. Отметим также, что постулаты твердого ядра могут иметь статус как
философских, научных оснований, так и собственно теоретических
положений, иначе говоря, располагаться на любой из трех верхних
ступеней методологической лестницы.
Итак, какие же положения, касающиеся структуры, динамики
и. хода истории, могут войти в твердое ядро той или иной исследовательской программы?
140
Глава 2. ТЕОРИИ, ПАРАДИГМЫ и ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЕ ПРОГРАММЫ
Во-первых, это должны быть тезисы о мире, логическая
форма которых в принципе допускает их опровержение. Общие
рассуждения без ясной логической структуры, а также
методологические, эпистемологические, ценностные суждения
(например,
с
предикатами
«важности»,
«значимости»,
«сложности», «(не)предсказуемо-сти» и т.д.) не могут составлять
ядро программы.
Во-вторых, поскольку постулаты твердого ядра должны служить
в роли аксиом для логических выводов, обязательным атрибутом
их строгой формулировки является наличие переменных, связанных логическими кванторами («все», «найдется хотя бы один», «один
и только один»).
В-третьих, общность постулатов ядра должна прямо соответствовать общности претензий исследовательской программы на охват
предметной области. Если исследовательская программа касается
периода средневековья, то постулаты должны распространяться как
минимум на весь период средневековья («все средневековые общества...»).
Поскольку, согласно Лакатосу, выигрывает конкуренцию та исследовательская программа, которая при прочих равных условиях
(например, объяснительной и предсказательной силы) имеет более
широкое эмпирическое содержание (как программа Эйнштейна в
сравнении с Ньютоновой), следует стремиться по возможности к
максимальной общности постулатов.
Как было сказано в предисловии к «Началам» [Розов, 19976],
единственно адекватным масштабом для философии истории является всемирная история, поэтому такой же масштаб оптимален
для больших теоретико-исторических программ, результаты которых могут прямо служить для историософского осмысления. Масштаб всемирной истории — это история всех человеческих сообществ
(от мелких поселений до цивилизаций и мировых регионов, ойкумен) со времени неолитической революции (или с момента образования протогородов) до наших дней.
Есть и более радикальные взгляды, охватывающие антропогенез (Б. Поршнев), эволюцию биосферы (Г. Снукс), историю Земли
(В. Вернадский, Тейяр де Шарден) и даже историю космоса с момента «Большого взрыва» (Ф. Спир). Как же быть с тезисом «что
объясняет все, то не объясняет ничего»?
Общность исследовательской программы (например, Ньютоновой, где три закона Ньютона и закон гравитации имели максимальную общность для взаимодействия тел в физическом мире) не зап-
2.10. Форма исследовательской программы теоретической истории
\ά\
решает создание частных теорий внутри исследовательской программы, объясняющих конкретные фрагменты действительности (например, теорию движения Солнечной системы). Таким же образом
постулаты теоретико-исторической программы, касающиеся всей
толщи всемирной истории (скажем, с начала неолита), вовсе не
препятствуют созданию внутри этой программы «теорий среднего
уровня», касающихся древности, средневековья, истории Нового
времени или современности.
В-четвертых, вся совокупность постулатов твердого ядра должна позволять делать выводы о самых разных аспектах исторической
действительности (экология, технология, хозяйство, социальные
отношения, культура, психика, поведение). Это достигается либо
высокой степенью абстрактности тезисов (с необходимыми средствами конкретизации), либо полнотой «сферной номенклатуры»
постулатов.
В-пятых, должен быть соблюден баланс продуктивности и неуязвимости постулатов. Чем сильнее постулат, чем более содержательно задаваемое им суждение о мире, тем больше нетривиальных
выводов можно из него сделать, т.е. тем постулат продуктивнее. Но
эти выводы могут быть опровергнуты опытом, что по правилу modus
tollens ставит под сомнение сам постулат твердого ядра, т.е. делает
его более уязвимым. По определению это правило не ведет к отвержению постулата внутри исследовательской программы: проблема
аномалий решается через введение дополнительных гипотез. Эти
гипотезы могут вести к регрессивному сдвигу проблем (см. 2.5) и
росту уязвимости всей исследовательской программы.
Итак, на одном полюсе тривиальные, тавтологические постулаты, максимально неуязвимые, но с минимальной продуктивностью — из них ничего или почти ничего нельзя вывести. На другом
полюсе - смелые, сильные, продуктивные постулаты, из которых
следует множество нетривиальных суждений о мире, но они же
делают всю программу крайне уязвимой, поскольку выведенные суждения могут быть опровергнуты эмпирической проверкой (например, сопоставлением с историографическими данными). Тяга к неуязвимости характеризует догматическое мышление: неважно, что
из догмы не следует ничего нетривиального, важно, чтобы в течение веков, а то и тысячелетий нельзя было бы усомниться в ней.
Тяга к продуктивности характеризует научное мышление: важны прежде всего нетривиальные выводы, пусть рано или поздно они
будут опровергнуты и даже сама программа будет заменена лучшей.
142
Глава 2. ТЕОРИИ, ПАРАДИГМЫ И ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЕ ПРОГРАММЫ
Помимо понятных социально-психологических мотивов защиты своей программы есть и рациональные основания заботы о минимуме неуязвимости: смена программ не должна превращаться в
чехарду. Это забота о реализации эвристических возможностей,
пусть несовершенных (в масштабе тысячелетий, вечности и абсолютной истины), но достаточно содержательных и плодотворных
(в масштабе считанных десятилетий реализации программы) постулатов. Как же найти «золотую середину» баланса? Попробуем расставить «красные флажки» по обе стороны допустимого отрезка на
линии «продуктивность — неуязвимость». При стремлении к большей продуктивности, содержательности и конкретности постулатов следует остановиться там, где начинается область, чреватая неустранимыми в рамках данной программы опровержениями. Как
определить место этого «красного флажка» (см. # 1 на рис. 3) более операционально?
зона развертывания программы
максимальна максимальная продуктивность
я
неуязвимость -#2
зона научного застоя
2.10. форма исследовательской программы теоретической истории
143
латов твердого ядра? Это граница, ниже которой нельзя опускаться
в заботе о неуязвимости реализуемой исследовательской программы, поскольку малопродуктивные постулаты ведут не к прогрессивному развертыванию программы (приращению научного знания),
а лишь к научному застою, сходному с «незыблемостью» догматических истин. В эту зону застоя попадают такие постулаты, относительно любых выводов из которых вообще* нет никаких сомнений в
невозможности их опровержения. Зона научного застоя там, где
аномалий нет, не ожидается или вообще быть не может. Иначе говоря, каждый постулат, чтобы быть содержательным и продуктивным, должен быть не только в принципе уязвимым (фальсифицируемым), но хотя бы минимально «опасным» с точки зрения появления возможных аномалий.
2. ΊΟ.2. Защитный пояс исследовательской программы
Лишь та — ошибка, что не исправляется.
Конфуций
опасная зона
Рис. 3. Схема условного континуума
«продуктивность-неуязвимость» постулатов твердого ядра
исследовательской программы
Допустимы такие постулаты, выводы из которых имеют подтверждения на всем протяжении избранной предметной области (в нашем случае на всей толще всемирной истории). Допустимы также
постулаты, выводы из которых имеют реальные или вероятные опровержения, причем в принципе известно, как отвести эти опровержения в рамках программы, а именно путем введения дополнительных гипотез, не уменьшающих эмпирического содержания теорий.
Зато в твердом ядре программы недопустимы те постулаты, вероятные опровержения выводов из которых либо не устраняются в рамках программы, либо требуют введения гипотез ad hoc, ведущих к
регрессивному сдвигу проблем (см. 4.1 ). Это вовсе не значит, что от
данных положений нужно вовсе отказываться: они прекрасно послужат в ином статусе, например как элементы теорий защитного
пояса той же исследовательской программы.
Где же поставить второй «красный флажок» (см. # 2 на рис. 3),
означающий нижнюю границу допустимой продуктивности посту-
По Лакатосу, защитный пояс составляют вспомогательные гипотезы, которые призваны защищать постулаты твердого ядра; они
могут быть опровергнуты и заменены новыми гипотезами в рамках
той же программы. Устойчивые комплексы постулатов ядра и гипотез, прошедших проверку, составляют теории - главный продукт,
ценность и оружие исследовательской программы.
В терминах нашей методологии вспомогательные гипотезы защитного пояса являются либо новыми аксиомами теории, либо
теоремами, которые выводятся как из старых (иногда преобразованных) аксиом, так и из новых уточняющих предпосылок. Предназначение этого приращения теории состоит в объяснении возникающих аномалий. Эти аксиомы и теоремы могут быть подвержены сомнениям и проверке, к ним применимо правило modus tollens.
В отличие от «ядерных» аксиом их можно назвать вспомогательными, или защитными, аксиомами.
Аномалии суть факты, противоречащие эмпирическим гипотезам, являющимся следствиями теоретических гипотез, т. е. аксиом
и теорем теории, интерпретированных для конкретного пространственно-временного сегмента реальности (см. 2.6.7-9). Например, в период становления теории происхождения государства,
по Р. Карнейро (см. 4.2), тезисы о том, что социальная стеснен-
144 ность
Глава 2. ТЕОРИИ, ПАРАДИГМЫ И ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЕ ПРОГРАММЫ
и ресурсный градиент ускоряют политическую
эволюцию в центре ойкумены, следует считать вспомогательными
гипотезами. В самой теории стесненности они играли роль теорем.
При этом первоначальное понятие стесненности (изобилие ресурсов
внутри зоны с непреодолимыми географическими границами) стало
пониматься
только
как
экологическая
стесненность.
Соответственно появилась более общая аксиома о положительном
влиянии стесненности вообще (включая и экологическую, и
социальную, и градиент ресурсов) на скорость политической
эволюции в центре ойкумены.
Таким образом, при наличии дополнительной предпосылки о
присутствии социальной стесненности выводится теорема о большей скорости эволюции в центре ойкумены по сравнению с периферией; при полном отсутствии социальной стесненности скорость
эволюции в центре ойкумены также больше, чем на периферии. Эта
теорема имела и статус вспомогательной гипотезы, поскольку она
служила для объяснения высокого уровня политической эволюции
в Венесуэльской аномалии (см.: Начала... 4.2.7.2). Подобным же образом дополнительная гипотеза о градиенте ресурсов потребовалась
для объяснения Амазонской аномалии (см.: Начала... 4.2.7.1). Обе
были не гипотезами ad hoc (что привело бы к регрессу исследовательской программы), но настоящими универсальными гипотезами, по Гемпелю [Темнель, 1942/1998], поскольку были подтверждены на материале многих других регионов мира, например долины р. Хуанхэ на заре истории Китая.
На начальном этапе программы проблему составляют не столько
аномалии, сколько «белые пятна». Какие положения в принципе
следует взять в качестве элементов защитного пояса? Прежде всего, это такие известные в науке гипотезы, тезисы моделей и концепций, которые помогают конкретизировать постулаты твердого
ядра в целях теоретического прояснения «белых пятен», нового
объяснения известных феноменов, а также преодоления имеющихся
или ожидаемых аномалий. Согласно Лакатосу, в прогрессивной
исследовательской программе, что вспомогательные гипотезы защитного пояса должны не уменьшать, а увеличивать эмпирическое
содержание. Это достигается только при высоком уровне общности таких гипотез. В то же время обобщение любых гипотез за пределами их первоначальной области практически всегда ведет к аномалиям. Борьба с аномалиями предполагает переформулировку
имеющихся гипотез, добавление новых гипотез или замену старых новыми (без нарушения целостности твердого ядра).
2.Ю. Форма исследовательской программы теоретической истории ____________
J 45
2. Ю.З. Метафизические принципы
и положительные эвристики
Лакатос понимает данные компоненты как доводы и предположения, модели, направленные на развитие «опровержимых вариантов» исследовательской программы, т.е. идеи о том, как модифицировать и уточнять «защитный пояс». Например, в Ньютоновой
программе небесной механики такой положительной эвристикой
был тезис о том, что планеты представляют собой вращающиеся
волчки приблизительно сферической формы, притягивающиеся
друг к другу. Было известно, что такой взгляд ошибочен (есть еще
электромагнитные характеристики и т.д.), но такая эвристика все
же помогала продвигаться в построении теоретического описания
небесной механики.
В терминах нашей методологии положительные эвристики - это
прежде всего концептуальные схемы и модели (см. 2.6.6), позволяющие пусть упрощенно и искаженно, но все же как-то представлять себе идеализированные объекты и соответственно строить гипотезы об их «поведении». При введении новых гипотез задачейминимум является преодоление аномалии, а задачей-максимум получение добавочного эмпирического содержания программы, что
означает, по Лакатосу, предсказание новых, ранее не ожидавшихся
фактов (см. 2.5).
3.1· Структура социальной онтологии
147
3.1. Структура социальной онтологии
3. Ί. 1. Понятие онтологического пространства истории
Глава 3
СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ,
МАКРОИСТОРИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ
И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ*
Далее будет представлен вариант квазипространственной онтологии исторических изменений обществ в форме четырех подпространств:
экотехнологического, социетального, культурного и психологического. Наиболее сложной является структура социетального подпространства, которое наряду с шестью «слоями» - универсальными фазами
развития обществ (К. Маркс, Д. Белл, У. Ростоу, И. Дьяконов) имеет также
множество частных типов-аттракторов (М. Вебер, И. Пригожий).в каждом слое, «башни» мир-империй и мир-экономик (Ф. Бродель, И. Валлерстайн, К. Чейз-Данн, С. Сандерсом), объединяющие общества из
разных слоев, и, наконец, составленные из этих миросистем и мемориальных слепков прошлых обществ «кометы» цивилизаций (А. Тойнби,
К. Квигли). Более просты подпространства: экотехнологическое (структура
из четырех слоев - стадий развития), культурное («планетарная модель»
цивилизаций с обществами доминантными, субдоминантными и маргинальными) и психологическое (соотносящее разнообразия менталитетов с
«кооперативной способностью» общества).
Данная структура онтологии сопоставляется с традиционными парадигмами макроистории (стадиально-формационным, цивилизационным
и миросистемным подходами), обогащается за счет их понятий и схем,
служит общей платформой для синтеза парадигм.
Устанавливаются принципиальные способы соотнесения четырех выделенных подпространств через понятия требований (принуждающих связей), проявляющихся в вызовах (А. Тойнби), и ответов-стратегий (Г. Снукс),
развитие и распространение которых подчиняется эволюционным законам отбора и научения (Дж. Модельски). Задаются наиболее общие гипотезы исторической динамики - эвристические горизонты использования
новой онтологии для разработки моделей теоретического объяснения расцвета/упадка обществ.
* Раздел подготовлен при поддержке Института «Открытое общество». Мегапроект «Развитие образования в России». Программа поддержки кафедр.
Социальная онтология как связь предельно общих понятий и
категорий, используемых при описании и исследовании истории и
современности человеческих сообществ, может быть задана разными способами. Одним из них является использование квазипространственных метафор, основанное на трактовке социального изменения как движения в некотором условном пространстве качественно-количественных характеристик и состояний.
Под онтологическим пространством истории будем понимать
предельно широкое обобщение возможных параметрических пространств изменений социальных целостностей во времени. Наиболее известным типом параметрических пространств является
график с временем по оси Хн любым релевантным истории количественным параметром по оси У. Таким образом, к примеру, учитывается рост (или падение) численности населения, городов заданной величины, армии, рангов в военной или чиновничьей
иерархии, площади занимаемой территории, величины валового
национального продукта и т.д. Ясно, что такого рода графиков может быть построено сколь угодно много. Кроме того, некоторые
параметры могут быть заданы не в количественных шкалах (абсолютной, шкале отношений, шкале промежутков), а в шкале порядка (см. 1.4.7).
Изменения некоторой социальной системы по фиксированным параметрам означают «смещение» ее в некотором условном
«пространстве», измерениями которого являются эти параметры.
Ясно, что таких пространств (комбинаций параметров) может
быть также сколь угодно много. Для преодоления этой сложности строится априорное понятие онтологического пространства
истории как некоторого предельно полного «гиперпространства»
изменений социальных систем, по отношению к которому все
остальные параметрические пространства, используемые в истории и социальных науках, являются конкретными срезами и частными уточнениями.
Философская проблема формулируется так: какова структура
онтологического пространства исторической динамики, позволяющая представлять известные процессы изменения социальных
Целостностей во всемирной истории и строить объяснительные
I до
Глава 3. СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИСТОРИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
модели этих изменений? С данной формулировкой сразу свяжем
следующее основание приемлемости (адекватности) решения поставленной проблемы. Адекватна та структура онтологического
пространства истории, следствия из положений о свойствах которой не противоречат результатам исторических исследований,
позволяют корректно объединять и совместно использовать различные конструктивные подходы к осмыслению крупных изменений в истории (макроисторические парадигмы), являются эвристичными для планирования и ведения научных исследований,
направленных на теоретическое объяснение и предсказание таких изменений.
3. Ί.2. Примеры известных пространств
социальной онтологии: «пирог» и «зоопарк»
Стадиально-формационный подход, восходящий к традиции
Вико, Тюрго, Кондорсе, Сен-Симона, Гердера, Гегеля, имеет две
основные ветви: формационную [Маркс и Энгельс. Соч. Т. 3, с. 13] и
либерально-модернизационную [Rostow, 1962; Bell, 1973; Toffler &
Toffler, 1995]. Пространство исторических изменений в этом подходе едино и имеет структуру слоеного пирога, причем в его центре —
западноевропейской истории — имеется «правильное» (образцовое)
расположение слоев и происходит движение от нижнего к верхнему, т.е. от первобытности к коммунистическому обществу, по Марксу, или постиндустриальному обществу (с известными вариациями наименований), по Ростоу, Беллу, Тоффлеру и др. По краям пирога «тесто смялось», т.е. слои деформированы, хотя общая
закономерность движения от нижних слоев к верхним сохраняется
с поправками на «конкретно-историческую специфику».
Сильная сторона этой онтологии — способность к осмыслению
всемирно-исторических инвариантов социальной эволюции, технологического и социального прогресса, необратимости изменений, соотношения уровней развития. Слабая сторона стадиальноформационного подхода хорошо известна из критики со стороны
приверженцев цивилизационной и гуманитарной парадигм [Формации и цивилизации, 1989; Гуревич, 1990]. Серьезная критика
появляется и изнутри самого стадиального подхода [Дьяконов,
1994, с. 6—10]. Главный и уже почти общепринятый тезис этой
критики таков: европейская история — это вовсе не центр и не типичный образец движения по слоям фаз (стадий, формаций) для
ЗЛ. Структура социальной онтологии
149
остальных частей всемирной истории, напротив, сама
европейская история является крайне специфичным явлением.
Таким образом, «края пирога» — это не деформированные
европейские слои, а иные самодостаточные структуры, в чем-то
отличные друг от друга, а в чем-то удивительно схожие (особенно
показательны структурные сходства доколумбовых центрально- и
южноамериканских обществ с афроазиатскими обществами [Там
же, с. 6—10, 65, 72, 137-151].
Онтологическое пространство цивилизационного подхода (традиция Данилевского, Шпенглера, Тойнби, Кребера, Квигли, Бэгби, Кулборна, Айзенштадта и др.) не едино, но распадается на изолированные друг от друга части — по числу выделяемых цивилизаций. Зато все эти части в принципе устроены одинаково и имеют
круговую структуру: рождение - рост - расцвет - надлом - упадок.
Если метафора формационного подхода представляет собой
«слоеный пирог», то метафора цивилизационного подхода — это
скорее «зоопарк», где по клеткам сидят особи-цивилизации, которые рождаются, расцветают, стареют и умирают, а их останки становятся пищей для новых растущих особей-цивилизаций [Тойнби,
1991; Civilizations and World Systems, 1995].
Сильная сторона цивилизационной онтологии - сосредоточение внимания на реальной специфике каждой большой культурно-исторической целостности, осмысление действительно
имеющих место циклических процессов (к примеру, роста и распада империй).
Слабые стороны тоже имеются. Во-первых, еще Тойнби и
Макнил показали, что непроницаемых перегородок между цивилизациями никогда не было. Они соединяются, разделяются, перетекают друг в друга, а главное — исключительно сильно влияют
друг на друга практически на всем протяжении известной истории человеческого рода [Тойнби 1992; McNeill, 1965, 1995]. Вовторых, стройной круговой структуры также нет — скорее есть
цивилизационные приливы (расцветы) и отливы (кризисы и упадки), но это чередование не имеет железно заданной правильной
регулярности. В-третьих, цивилизационная специфика никак не
мешает проявлению общих геополитических и геоэкономических закономерностей развития (пример: включение всех современных цивилизаций в структуру глобальной мировой экономической системы) [Wallerstein, 1974, 1980; Sanderson, 1995; ChaseDunn, Hall, 1997].
jgQ
Глава 3. СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИСТОРИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
3.1.3. Сферы социально-исторического бытия
Для начальной фиксации полюса онтологии воспользуемся следующим представлением о четырех «сферах бытия» социально-исторической реальности [Розов, 1997].
1. Биотехносфера (материальный мир) — биологическая приро
да индивида и популяций, окружение живой и неживой природы,
чисто материальные аспекты техники, производства и их послед
ствий (ср. с «первым миром» К. Поппера).
2. Психосфера — все психические свойства, процессы, неотчуж
даемые от человека компоненты менталитета. Способ бытия пси
хосферы основан на пихофизиологической природе индивидов, их
общении между собой и деятельностном освоении окружения. Пси
хосфера шире, чем «второй мир» К. Поппера, поскольку наряду с
индивидуальным субъективным опытом включает неосозноваемые
установки, мотивы, потребности, страхи, влечения, причем не толь
ко индивидуальные, но также групповые и массовые, объективную
реальность устной речи.
3. Культуросфера — пространство образцов (в смысле Кребера),
отчуждаемых от человека и передающихся из поколения в поколе
ние. Образцы существуют в трех связанных бытийных формах:
как идеальные объекты (образы, смыслы и знаки), материальные
носители (тексты в широком смысле), индивиды, способные по
нимать эти тексты и пользоваться соответствующим смысловым
и образным содержанием [ср. с «миром идей» Платона, «миром
целей» Канта, «миром ценностей» Г. Риккерта, М. Шелера, «тре
тьим миром» К. Поппера, см. также Kroeber,1952; Розов, 1992].
Если стихия устной речи принадлежит психосфере, то язык,
фиксированный в словарях, грамматиках, литературных и прочих
текстах, очевидно, относится к культуросфере.
4. Социосфера — объединяет социальные, политико-правовые и
экономические сущности и процессы. Способ бытия социальных
форм как главных элементов (единиц анализа) социосферы состоит
во взаимосвязи следующих бытийных форм: а) культурные образцы
отношений между людьми (роли, ожидания, нормы, структуры, ин
ституты и т.п.); б) индивиды (как биологические тела); в) психика,
структурированная этими образцами; г) элементы биотехносферы
(например, ресурсы окружения и материальные блага), восприни
маемые этими индивидами согласно образцам отношений. Онтоло
гическую автономию социального успешно раскрыли Э. Дюркгейм
и П. Сорокин. Идея интеграции предметов истории, социологии,
7. Структура социальной онтологии
антропологии, политических и экономических наук обоснована
И. Валлерстайном.
В рамках каждой из четырех выделенных «сфер бытия», или
«миров», принципиально различные сущности «живут» по принципиально различным законам. Поэтому каждая сфера может претендовать на роль подпространства социальной онтологии.
3. Ί.4. Режимы и общества
Подрежимами понимаются повторяющиеся, рутинные аспекты существования любых сложных целостностей. Среди космических, геологических, экологических и биологических режимов
нашли свое место человеческие режимы, включающие в себя все
рутинное в социальной и индивидуальной жизни людей [Spier,
1996]. Человеческие режимы достаточно условно можно разделить
согласно четырем сферам бытия на техноэкологические и демографические (с центром тяжести в материальном мире), социальные,
психологические и культурные. Ниже приведены некоторые принципы существования и взаимодействия режимов.
Принцип режимной релевантности. При условии относительного
постоянства внешней природной и социальной среды каждое
сообщество входит в период благополучной стабильности (регулярное удовлетворение ценностей и потребностей влиятельных групп),
когда достигаются следующие отношения релевантности:
• техноэкологический режим адекватен ресурсным, ландшаф
тным, климатическим условиям среды;
• социальный режим адекватен экологическому режиму и ядер
ным культурным образцам;
• психологический и культурный режимы адекватны социаль
ному режиму и ядерным культурным образцам;
• ядерные культурные образцы таковы, что позволяют членам
сообщества оправдывать их режимное поведение («то, что я делаю
каждый день, соответствует тому, что для меня свято»).
Принцип неизбежности режимных кризисов. При условии отсутствия эффективных способов диагноза, прогноза и нейтрализации
изменений внешней среды и внутренних характеристик сообщества
каждое сообщество непременно вступает в период кризиса - неспособности наличных режимов удовлетворять потребности и ценности влиятельных групп; скорость наступления кризиса определяется начальными условиями, скоростью действия, взаимоусиления или взаимоослабления базовых факторов исторической динамики
Глава 3. СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИСТОРИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
152
(см. 3.3.1). Этот принцип гласит примерно то же, что и шутливый «Закон Чизхолма»: «Все, что может испортиться — портится».
Целостные социальные изменения в истории переживают общества, поэтому они выбраны в качестве основной единицы анализа
в настоящей версии социальной онтологии. Обществом будем называть социальную систему, состоящую из множества элементов — заселенных людьми территорий с тройным режимным единством: единством властно-нормативного режима (одна власть), культурного
режима (где единство языка или языков социального взаимодействия является главным показателем) и режима обмена-распределения (критерий — единство мер обмена — денег, мер весов и габаритов, их прототипов и аналогов).
Данное определение специально задано максимально операционально: для выяснения того, является ли некая социальная целостность обществом и в каких границах, выделяются все поселения и
на основе имеющихся эмпирических данных делается суждение о
наличии или отсутствии единства между ними по трем заданным
выше признакам (власть, язык и меры обмена). В случаях, когда
границы указанных единств не совпадают (например, единство мер
обмена и языка распространено шире, чем властный режим), делается вывод о том, что данное общество в разных своих аспектах
включает различные составы локусов-провинций.
Очевидно, что общества бывают разных типов - первобытные
общины, вождества-чифдомы, империи, княжества-королевства,
национальные государства и т.д. Кроме того, каждое общество даже
в рамках одного типа имеет неповторимые черты. Поэтому априорно различаются системные (всеобщие, универсальные), типовые
(особенные) и индивидуальные (единичные) характеристики обществ. Ниже будет показано, что ключевые единицы анализа других макроисторических парадигм (формации, цивилизации, миросистемы) строятся как производные конструкты на базе исходного
понятия общества.
3.1.5. Экотехнологическое подпространство (четыре слоя}
Воспользуемся понятием «экологический режим» [Spier, 1996],
понимая его как совокупность рутинных процессов материального
взаимодействия людей с природной и социальной средой. Материальную основу этих процессов составляют материальные технологии в широком смысле, т.е. наряду со средствами производства жи-
3. 7. Структура социальной онтологии
лища, дороги, средства передвижения и связи, оружие, защитные
соружения и границы, прочие элементы инфраструктуры и коммуникаций.
Соответственно
биотехносфере
выделим
экотехнологическое подпространство - «место», в котором
«движутся» общества, изменяя свои экологические режимы и
материальные технологии. Это подпространство «слоисто»,
поскольку критерии уровня развития технологий хотя и не такие
прозрачные, как представлялось до начала экологических движений
(Римский Клуб, конец 1960-х), но могут быть определены
достаточно твердо, объективно и операционально. Технический
прогресс обществ, таким образом, представляется в данном
подпространстве как движение их от нижних слоев к верхним.
Экологический аспект, разумеется, усложняет картину, но вовсе не
отменяет прогресс в материальном освоении мира, т.е. «слоистость»
экотехнологического подпространства сохраняется.
Так как в обществах практически всегда сохраняются экологические режимы и технологии прежних времен, слои выделяются на
основе преимущественного развития. Выделим четыре главных слоя
в данном подпространстве и представим их как стадии экотехнологического развития.
1-я стадия. Общества с технологиями добычи, т.е. с преимущественным развитием способов и средств извлечения, переноса и неглубокой обработки практически готовых продуктов природы (собирательство, охота, рыболовство, добыча минерального сырья,
природного топлива, драгоценных камней и т.д.). Сущность экологических режимов таких обществ состоит во «встраивании» их
жизнедеятельности в уже существующие чисто природные, как
правило, циклические режимы. Зачатки ремесел (постройка жилищ, изготовление каменных орудий, луков, простейшей одежды)
не выводят общества за пределы этого «встраивания».
2-я стадия. Общества с аграрно-ремесленными технологиями, т.е.
с преимущественным развитием земледелия на основе использования биологической энергии людей и животных, а также ручного
производства изделий с глубокой переработкой (керамика, металлургия, ткачество), но без применения машин. Экологические режимы обществ этой стадии состоят прежде всего в использовании
родящей способности земли путем очищения ее от «диких» экосистем для насаждения освоенных (одомашненных, «окультуренных»)
флоры и фауны. Ремесла, особенно производство железных орудий,
следуют потребностям аграрных технологий и войны, они обеспечивают большое преимущество людям в вытеснении «дикой при-
154
Глава 3. СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИСГОРИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
роды», в уничтожении и ассимиляции «диких народов»(т.е. обществ
1-й стадии).
3-я стадия. Общества с индустриальными технологиями, т.е. с развитием главным образом массового машинного производства, использующего небиологическую энергию. Сущность экологических
режимов таких обществ состоит в «индустриализации» процессов
материального взаимодействия людей с природной и социальной
средой, т.е. в повсеместном распространении единообразной машинерии (заводы и фабрики вместо ремесел, трактора и комбайны
вместо быков и лошадей, пароходы, паровозы и автомобили на путях сообщения, пушки и танки на полях сражений).
4-я стадия. Общества с сервисными технологиями, т.е. с развитием в основном комплексных способов и средств (и высокой долей научного и информационного обеспечения) предоставления разнообразных услуг: от простейших типа организации шоппинга в
супермаркетах и международного туризма до сложнейших комплексов типа Интернета и космических разработок. Заметим, что и военные действия, проводимые обществами данной стадии, также
организованы как многоярусные комплексы «услуг» (США в Иракской войне 1991 г.). Сущность экологических режимов обществ этой
стадии состоит во «взаимном встраивании» [ср. Степин, 1992]: с
одной стороны, новые производства и инфраструктуры проектируются и создаются с нанесением минимального ущерба окружающим остаткам «дикой» природы, а с другой стороны, целые экосистемы (национальные парки, большие озера, внутренние моря и т.д.)
ставятся под контроль (мониторинг) с искусственной поддержкой
необходимых балансов.
3. 7.6. Социеталъное подпространство
(шесть фаз развития обществ}
Соответственно социосфере, а также геополитическому и экономическому критериям расцвета/упадка обществ выделим социетальное подпространство, в котором движение обществ означает
трансформацию их политических, экономических, нормативных
(морально-традиционных и правовых), социальных в узком смысле характеристик. Термин «социетальное» используется здесь для
обозначения понятия, включающего экономические, политические,
правовые, структурные аспекты общества (об их онтологическом
единстве см. Wallerstein, 1988), во избежание смешения с более
широким понятием «социальное», которое наряду с социетальны-
3.1. Структура социальной онтологии
ми включает остальные аспекты обществ: экотехнологический,
культурный и психологический.
Несмотря на справедливость критики стадиальной онтологии,
при зрелом размышлении оказалось необходимым оставить некий
набор критериев эффективности обществ (например, с точки зрения их выживаемости в разных условиях и успеха при взаимных
столкновениях). Отсюда следует и установление слоистой структуры — лестницы уровней развития обществ. Укажем здесь только на
два критерия. Внешний операциональный критерий показывает,
какое из двух обществ эффективнее, если они вступили в конфликт
(как правило, это война — лишь в последние 200-300 лет войны всерьез дополняются, а в последние 50 лет частично вытесняются дипломатической борьбой, экономической и культурной конкуренцией [см. Chirot, 1986].
Ровно на тот период, в который общество уверенно побеждает в
этих столкновениях, оно принадлежит более высокому уровню развития, чем его противники. (Сразу подчеркнем, что этот жесткий
критерий не зависит от многих других критериев, например моралистических или экологических, иначе говоря, в некоей империи
люди могут быть в большинстве несчастны, экология отвратительна, но пока данная империя побеждает в боях своих противников,
она более эффективна как тип общества.)
Другой критерий носит концептуальный характер и служит в
роли объяснительного принципа операционального критерия. Согласно концептуальному критерию, более эффективно (находится
на более высоком уровне развития) то общество, которое лучше
обеспечено социальными способами (институтами, сложными комплексами деятельностей разных групп населения) для выполнения
необходимых, с точки зрения выживания и конкуренции, социальных функций на данном историческом этапе. (Подробнее о социальных способах и функциях [см. Розов, 1992, гл. 2]).
В качестве основы для выделения слоев в социетальном подпространстве возьмем концепцию восьми фаз общественного развития И.М. Дьяконова [Дьяконов, 1994]. На основе трех критериев: системы производственных отношений (по Марксу), уровня
развития вооружений и состояния социально-психологических
процессов Дьяконов выделил следующие фазы: 1) первобытную,
2) первобытнообщинную, 3) раннюю древность, 4) имперскую
древность, 5) средневековье, 6) стабильно-абсолютистское постсредневековье, 7) капиталистическую, 8) посткапиталистическую.
T 56
ГлаВа 3> С
°Ц ИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИСТОРИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
Знакомство с современными теоретико-историческими, макросоциологическими, миросистемными исследованиями позволяет
предъявить существенные претензии к этой модификации модернизационного подхода. Для этой критики потребовалась бы специальная работа, поэтому зафиксируем здесь лишь альтернативную
систему фаз (слоев, уровней) развития обществ с точки зрения их
эффективности и «конкурентоспособности». Важно, что каждая
фаза имеет универсальный, всемирно-исторический характер, т.е.
каждое общество в своем более или менее самостоятельном развитии не может достичь верхних слоев, не побывав, хотя бы краткое
время, в промежуточных слоях. «Переход через фазу возможен только
при господстве фазы высшей и после длительных и в производственном отношении плодотворных контактов между обществами
двух фаз» [Дьяконов, 1994, с. 270].
В рамках каждого слоя есть разные типы-аттракторы (см. об этом
ниже), различающиеся в плане масштаба, культурно-цивилизационной основы, преимущественных социальных способов и т.д. Для
каждой фазы (слоя) в скобках указаны основные аттракторы — идеальные типы обществ.
1-я фаза. Первобытные общества — малые общины, большие общины, союзы общин с общим языком и нормативным режимом.
Диагностические признаки: социальная структура почти полностью
определяется половозрастными группами, нет самостоятельной устойчивой властной иерархии. Примеры: аборигены Австралии,
Полинезии, Океании.
За исключением единичных реликтовых общин в глубинах Амазонии, Центральной Африки, резерваций Австралии таких обществ
в современном мире практически не осталось.
2-я фаза. Варварские общества — простые вождества-чифдомы,
сложные вождества. Диагностические признаки: есть устойчивая
властная иерархия, автономная от половозрастных различий, но
она еще неотделима от отношений родства. Примеры: гунны, готы,
германцы, славяне в эпоху Великого переселения народов, североамериканские индейцы до прихода европейцев. При распаде современных государств в Центральной Африке и Центральной Азии
общества регрессируют, как правило, именно к клановой структуре вождеств.
3-я фаза. Общества ранней государственности — номы, полисы,
ранние деспотии, ранние кочевые империи. Диагностические признаки: есть государственность как система формальных должност-
Д7. Структура социальной онтологии
ных позиций, автономных от отношений родства, но на больших
территориях (когда их пределы находятся более чем в 1—2 днях пути
от центра) еще нет надежных устойчивых способов систематического перераспределения благ (сбора дани и налогов) и поддержания минимального единства религии-идеологии, основанных на
развитой письменной традиции. Примеры: Шумер, Аккад, античная Греция, Харрапи в Индии, Инь в Китае, Андская, Майанская,
Ацтекская цивилизации в доколумбовой Америке (хотя, скорее, они
были захвачены в период перехода к следующей фазе), империи
Чингисхана и Тамерлана на начальных этапах, франкские государства Меровингов, города и княжества Древней Руси до Орды. «Полюдье», т.е. обычай перемещения правителя со двором по подчиненным провинциям для потребления накопленных ресурсов «на
месте», является характерным признаком больших обществ ранней
государственности.
Многие государства Центральной Африки (типа Конго), Цент-4
ральной Азии (типа Афганистана) принадлежат этой фазе до сих пор.
4-я фаза. Общества зрелой государственности — империи, княжества-королевства, магнатства, средневековые и протокапиталистические города-государства. Диагностические признаки: есть
способы систематического перераспределения благ на больших
территориях (сбор дани и налогов), поддержания минимального
единства религии-идеологии на основе развитой письменности,
но нет еще единой сквозной системы власти (включая армию и
полицию), финансов, права, массовой коммуникации, образования
на всей или большей части территории, занимаемой обществом, нет
также больших производственных организаций с глубоким разделением труда и интеграцией между собой. Примеры обществ зрелой государственности: Древний Египет (эпохи Нового Царства),
Ново-Ассирийская империя, Ахеминидская империя персов, Древний Рим, Византия и Священная Римская империя, Сельджукская
и Османская империи, империя Карла Великого, Золотая Орда,
Московия, империя Маурьев в Индии, китайские империи, начиная с Цинь вплоть до XX в.
Характерной для этой фазы является пульсация между имперской интеграцией, где общество пронизывает чиновничья иерархия,
и распадом на крупные (княжества-королевства) и/или мелкие (магнатства) единицы, где практически вся полнота власти на локальной аграрной территории принадлежит ее правителю (царю-василевсу, рабовладельцу, князю, хану, феодалу, боярину, барону, ман-
j CO
Глава 3. СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИСГОРИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
дарину, баю, беллербею и т.д.). В настоящее время этой фазе принадлежат, по-видимому, лишь некоторые страны Центральной
Африки, Южной Америки и Центральной Азии (их отличия от 3-й
и 5-й фаз каждый раз должны быть исследованы и обоснованы).
В данном случае имеет место слияние двух фаз, по Дьяконову, поскольку предлагаемая им граница: появление государственных прозелитических религий, монополизация господствующим
классом права на владение оружием, переход от свободы большинства населения древних обществ к закрепощению его в средневековье [Дьяконов, 1994, с. 54, 70] — крайне размыта или вовсе
отсутствует в большинстве обществ Азии и Африки [Civilizations
and World Systems, 1995; Sanderson, 1995; McNeill, 1995; ChaseDunn & Hall, 1997].
5-л фаза. Общества сквозной государственности (абсолютизм,
ранний и классический капитализм, классический социализм, фашизм, различные типы постколониальных обществ). Диагностические признаки: единая сквозная система власти (включая армию,
полицию, суды, местную администрацию), финансов, массовой
коммуникации, образования на всей или большей части территории, занимаемой обществом; большие производственные организации с глубоким разделением труда и интеграцией между собой. В
то же время еще нет эффективных специализированных систем
выявления и ненасильственного урегулирования внутренних социальных противоречий, диагностирования внешних вызовов и выработки комплексных ответных стратегий. Примеры: Нидерланды
и Англия с середины XVI в., Франция, Австрия, Италия, Испания,
Швеция с XVII в., Пруссия, Россия с XVIII в., Германия, Турция,
Япония с XIX в., Китай, Индия, Бразилия и большинство остальных стран мира с XX в. США, Австралия, Канада, Новая Зеландия,
Южная Африка были изначально нововременными благодаря экспорту соответствующих социальных функций и способов из европейских метрополий, главным образом Великобритании.
Подавляющее большинство современных обществ (включая и
постперестроечную Россию) принадлежат именно фазе сквозной государственности.
В нее попали «стабильно-абсолютистское постсредневековье»
и «капиталистическая» фаза, по Дьяконову. Основанием объединения является неуниверсальность абсолютизма и капитализма для
развития обществ в масштабе планеты. Кроме того, неубедительна
квалификация Дьяконовым социализма и фашизма просто как осо-
3.1. Структура социальной онтологии
бой формы капитализма (госкапитализма). Поэтому, не исключая
различий эффективности обществ в рамках всей данной фазы, будем считать абсолютизм, ранний и классический капитализм, социализм, фашизм, многообразие форм постколониальных обществ
просто разными типами-аттракторами одной фазы развития.
6-я фаза. Сензитивные общества («развитой» капитализм с либеральной и корпоративно-государственной версиями, рыночный
социализм (?)). Диагностический признак: есть эффективные специализированные системы выявления и ненасильственного урегулирования внутренних социальных противоречий, диагностирования внешних вызовов и выработки комплексных ответных
стратегий. Примеры: США с конца 60-х годов, Канада, Германия,
Великобритания, Франция с 70-х годов, Япония, Австралия, Новая Зеландия с 80-х годов. Во многих аспектах данной фазы уже
достигают Южная Корея, Сингапур и Тайвань. Есть отчетливые
признаки движения к этой фазе социалистического Китая с начала 90-х годов.
Сензитивные общества отчасти соответствуют представлениям
о «постиндустриальных», «информационных», «посткапиталистических» обществах, «третьей волне» и т.д. [Rostow, 1962; Bell, 1973;
Tofïler & Toffler, 1995; Дьяконов, 1994]. Отличие состоит, во-первых, в четком отделении социетальных критериев от экотехнологических (несмотря на тесную связь сензитивных обществ с сервисными технологиями), во-вторых, в подчеркивании «сензитивности» — чувствительности общества по отношению к внутренним и
внешним проблемам, достигаемой за счет эффективного научного
анализа и выработки гибких комплексных стратегий решения проблем; в-третьих, в избавлении сензитивных обществ от ауры безусловного морального одобрения, поскольку проблемы решаются в
интересах почти исключительно членов самого общества (с игнорированием, если не планированием неприятностей для других обществ). Так, Панамская операция, Иракская война, вытеснение
ООН из Балканского конфликта, расширение НАТО на восток это весьма эффективные ответы общества США на возникающие
внешние вызовы и возможности, порожденные именно высокой
сензитивностью (эффективной научной обеспеченностью) американских внешнеполитических ведомств. Однако даже сами американцы воздерживаются от однозначного морального одобрения указанных акций.
Более развернутый вариант той же структуры фаз см. в 5.3.7.
l/ JA
Глава 3. СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИСГОРИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
3. 7.7. Разложение «пятичленки» формаций
Формации марксистского подхода распадаются на два концепта: универсально-исторические фазы развития обществ («слои» или
«этажи») и типы обществ — частные устойчивые версии общественных устройств, не имеющие универсального распространения.
Возьмем «пятичленку»: первобытность—рабовладение—феодализм-капитализм-(социализм) коммунизм, которая до сих пор
довлеет над умами многих отечественных обществоведов и историков (согласных разве что заменить пятое звено), и покажем, какие с
ней происходят удивительные превращения.
Первобытнообщинная формация делится на две универсальные
фазы (т.е. жестко различены общины и вождества-чифдомы).
Рабовладельческая формация оказывается вовсе не универсальной, напротив, производство, основанное на рабском труде в гре
ко-римском мире, является чуть ли не уникальным [см. Дьяконов,
1994] для фаз ранней и зрелой государственности (причем с любопытным отростком южноамериканского рабовладения уже в 5-й
фазе). Открытый вопрос: может ли считаться «рабовладельческая
формация» частным типом обществ ранней и зрелой государственности, либо за ней стоят лишь крайне специфичные (уникальные?)
«экземпляры» более общего типа?
Феодализм также оказывается лишь частным типом-аттрактором (характерным, строго говоря, только для Западной Европы и
Японии) в 4-й фазе зрелой государственности.
Ранний и классический капитализм, классический социализм
также вовсе не универсальны в истории, но являются типами-аттракторами наряду с постсредневековым абсолютизмом, фашизмом,
типами постколониальных обществ в рамках 5-й фазы сквозной
государственности.
Коммунизм, похоже, не станет-таки неизбежным светлым будущим для всего человечества. В высшую фазу сензитивных общест в
(напомню, что в качестве критерия взято вовсе не морально-духовное
достоинство, но жесткое сравнение эффективности в конкурентной
борьбе и экспансии) попали прежде всего капиталистические общества
либерального толка (с явными форвардами - США и Германией), за
ними следуют общества государственно-корпоративного капитализма
(Япония и «драконы»). Вовсе не исключено и попадание в эту фазу
социалистического Китая (посмотрим, в какой форме там будут
разворачиваться неизбежные конфликты между
3.2. Исторические системы и онтологическое пространство
+s +
большими деньгами и большой властью, между элитами и широкими слоями неимущих).
3.2. Исторические системы и
онтологическое пространство
3.2. Ί. Усложнение социеталъного подпространства
Общество — немодный термин в социальных науках последних
десятилетий. В мировой литературе больше на слуху такие термины, как цивилизации, миросистемы (world systems), мировые силы
(world powers). Таков внешний эффект весьма серьезного продуктивного сдвига в социальном познании. Социология, политическая наука и экономика появились в эпоху триумфа европейских
национальных государств, по образцу которых (по крайней мере, внешнему) создавались все остальные государства в течение XIX—XX вв.
Соответственно именно общество как социальная система в границах национального государства долгое время было основной единицей макросоциологического анализа.
Внимательное изучение всей толщи мировой истории показало
весьма узкий и ограниченный характер модели национальных государств. При всем уважении к известным предшественникам (ИбнХалдун, Монтескье, Гердер, Данилевский, Шпенглер) следует признать, что главная заслуга рационального обоснования более широкой единицы анализа цивилизаций, включающих несколько
национально-государственных образований, принадлежит А. Тойнби [Тойнби, 1991], хотя сам он поначалу называл цивилизации по
старинке обществами.
Вторым не менее значимым прорывом стала традиция миросистемного анализа, имеющая начало в трудах Ф. Броделя [Бродель,
1992] и И. Валлерстайна [Wallerstein, 1974, 1980]. Выяснилось, что
устойчивые целостности (миросистемы) не только объединяют части разных цивилизаций, но также играют системообразующую роль
в их становлении (грубо говоря, согласно взглядам «экстремистов» данного подхода, Европа стала Европой не благодаря своим
«чудесным» достоинствам, а лишь благодаря эксплуатации колоний и своей центральной роли в обмене между колониями [Blaut
1996; Frank & Gills, 1995].
Может ли ужиться наша шестислойная структура развития
обществ с ключевыми концептами альтернативных подходов? Иначе
16. Заказ №673.
162
ГлаМ 3 СОЦИАЛЬНАЯ
'
ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИСГОРИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
говоря, возможно ли вписать общества, фазы, типы, миросистемы
и цивилизации в единую непротиворечивую концептуальную модель, учитывающую историческую динамику и взаимопереходы?
Строго говоря - это предмет самостоятельной большой работы,
поэтому здесь представим только главные идеи в виде ключевых определений и пространственных метафор.
Исходный тезис достаточно очевиден: общества в своем «движении» по фазам развития не изолированы друг от друга, но напротив, теснейшим образом связаны, а их «движения» имеют взаимную, хоть и не симметричную обусловленность. Совокупность
закономерностей этой взаимообусловленной динамики обществ
назовем логикой исторического развития. В данном случае становится прозрачной дефиниция исторических систем как целостностей, имеющих в своих протранственных и временных границах
единую логику [Wallerstein, 1988]. Валлерстайн, как правило, отождествляет исторические системы (historical systems) с миросистемами (world-systems), но мы разделим эти концепты и будем считать исторические системы родовым понятием по отношению к
миросистемам и цивилизациям.
3.2.2. Миросистемы как «башни»
Миросистемами будем называть только такие исторические
системы, логика функционирования и развития которых в каждом периоде определяется преимущественно свойствами и отношениями входящих в систему и существующих в данном периоде
обществ. Согласно Валлерстайну, тремя основными типами
миросистем являются мини-системы (с логикой реципроктного
обмена), мир-империи (с логикой централизованной власти для
взимания и перераспределения дани с самостоятельных производящих провинций) и мир-экономики (с логикой неравного обмена по осям трансграничных товарных потоков в условиях политической децентрализации).
Как же соотносятся эти миросистемы с выделенными шестью
фазами исторического развития обществ? Прежде всего зафиксируем, что определения обществ и миросистем были сделаны на разных основаниях, поэтому каждое общество может быть, но может и
не быть миросистемой в зависимости оттого, имеет ли оно собственную специфическую или общую с другими логику исторического
развития. Далее, мини-системы Валлерстайна отождествляем с об-
3.2. Исторические системы и онтологическое пространство
163
ществами двух первых фаз (первобытные общины и варварские
чиф-домы). Мир-империи и мир-экономики отождествляем с
устойчивыми, как правило, пирамидальными связками обществ
(«башнями»), находящихся на разных фазах развития — «этажах»
шестислой-ного подпространства.
В каждой такой «башне» наиболее эффективным является ее
вершина — одно или несколько доминантных обществ: успешные
завоеватели в мир-империях и успешные экономические эксплуататоры в мир-экономиках. Иначе говоря, властным центром миримперий и ядром мир-экономик всегда являются общества, «выбравшиеся» на высшую среди конкурентов фазу развития.
Итак, «слоеный пирог» оказывается заполненным сквозными «башнями», состоящими из обществ, находящихся в разных
«слоях» — фазах развития. Что дает такая картина по сравнению
с классическим стадиальным подходом (в его марксистской версии формаций или либеральной версии теории модернизации)? Она
прежде всего наглядно представляет один из основополагающих
тезисов миросистемного анализа: общества развиваются не «сами
по себе», а за счет или с помощью других обществ.
3.2.3. «Кометы» цивилизации
Определим цивилизации как такие исторические системы, логика функционирования и развития которых в каждом периоде определяется не только обществами, существующими в этом периоде, но также культурными инвариантами, доставшимися от обществ
предыдущих периодов. Согласно данному определению, ключевым
признаком каждой цивилизации является зависимость развития
входящих в эту цивилизацию обществ от общей для них культурной преемственности и исторической памяти.
Как изобразить цивилизационную логику на нашей картине шестислойного пространства движения обществ? Будем считать, что
траектория движения каждого общества не стирается бесследно.
«След» («трек» или «слепок») — это культурный и исторический образ общества прошлого, хранящийся в документах, истории и памяти людей общества настоящего.
Таким образом, каждая цивилизация имеет два плана реальности: во-первых, актуальная цивилизация - существующие общества
с Центром-доминантом (или несколькими центрами); во-вторых,
мемориальная цивилизация — связь «треков» или «слепков» преды-
«
f
A
164
Глава 3 СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИСГОРИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
----------- '- ---- .--------------------------------------------------------------------------
дущих состояний этой цивилизации с прошлой иерархией обществ, с
тем же или иным центром-доминантом.
Наглядно цивилизация может быть представлена как комета, у
которой «голова» - это актуальная цивилизация, а «хвост» - мемориальная цивилизация, состоящая из «слепков» обществ прошлого. В актуальной цивилизации всегда есть своя иерархия, на вершине которой находится общество-доминант, взявшее (отвоевавшее)
основной груз, честь и привилегии воспроизводить старые культурные образцы, порождать новые и распространять те и другие.
Как же соотносятся «кометы»-цивилизации с «башнями» миросистем (мир-империй и мир-экономик)?
Во-первых, последние живут меньше и меняются чаще. Действительно, по определению логика миросистем задается лишь ныне
живущими обществами, а временное измерение цивилизаций гораздо глубже.
Во-вторых, цивилизации, как правило, возникают в форме
миросистем, обычно через завоевания, когда общество-победитель становится одновременно политическим и культурным доминантом в своей мир-империи: Рим для западной цивилизации,
Китай - для дальневосточной, Московия - для евразийской, первые арабские халифаты - для исламской.
В-третьих, миросистемы, сменяя друг друга, обычно сохраняют
структуру цивилизации (центры, границы, иерархии). Так, совокупность арабских империй - халифатов составила мощнейшую мирэкономику, простиравшуюся в Средние века от верховьев Волги до
Индонезии, от Самарканда до Марокко. Собственные мир-экономики выросли и на основе могучих мир-империй таких как Индия,
Россия и Китай [Бродель, 1992].
В-четвертых, границы миросистем и цивилизаций нередко не
совпадали. Периферийные общества евразийской цивилизации
(Греция, Болгария, Сербия) были надолго завоеваны Османской
мир-империей. Периферийные общества западной и исламской цивилизаций (Финляндия, Прибалтийские страны, Чехия, Туркестан,
османские провинции Кавказа) были аннексированы или завоеваны Российской мир-империей. Очевидно, что такие политические
факторы при действии во времени более двух-трех поколений оказывают необратимое цивилизационное влияние.
Подведем итог в форме связи пространственных метафор. При
всех оговорках и отклонениях общий принцип связи между цивилизациями и миросистемами достаточно прост: в «кометах» циви-
3.2. Исторические системы и онтологическое пространство
165
лизаций их мемориальные части («хвосты комет») составлены
из «башен» мир-империй и мир-экономик, причем каждая такая
«башня» в свою очередь составлена из «слепков» обществ
прошлого. Актуальные же цивилизации («головы комет») также
являются «башнями» миросистем, составленными уже из ныне
существующих обществ. Эта структура достаточно продета и
прозрачна, сложности возникают при квалификации обществ,
пограничных между цивилизациями. Но тут уже должна помочь
структура следующего - культурного подпространства.
3.2.4. Культурное подпространство: планетарная модель
Динамика развития обществ включает изменения их культур.
Культура понимается здесь в духе Кребера как система образцов
сознания и поведения, передающихся из поколения в поколение
[Kroeber, 1952; Розов, 1992]. Образцы в культуре каждого общества
меняются не хаотично, но с определенными тенденциями и направленностями. Соответственно появляется культурное подпространство динамики обществ, где каждое состояние («место») общества
характеризуется через значения тех или иных параметров, принимаемые образцами культуры этого общества.
Есть соблазн по аналогии с экотехнологическим и социетальным
подпространствами установить свою иерархию уровней для культурного подпространства, к примеру по таким параметрам, как «духовность» (идеационность, по П. Сорокину), «моральность», «свобода»,
«разумность», «гармоничность», «эстетичность», «благочестивость»
и т.д. Уже по этому ряду несложно заметить кльтурную и цивилизационную заданность, специфичность такого рода параметров. Если
более развитые технологии рано или поздно вытесняют менее развитые, если более эффективные общества рано или поздно побеждают
(завоевывают, подчиняют, эксплуатируют) менее эффективные, то с
культурами дело обстоит иначе. Вытеснение культурой А культуры В
вовсе не говорит, что культура А духовнее, гармоничнее, моральнее,
свободнее, чем культура В, чаще бывает даже наоборот. Объективного критерия оценки нет, поэтому в данном подпространстве мы откажемся от универсальной иерархии каких-либо «слоев», что, между
прочим, вполне соответствует признанию принципиальной равноценности всех культур, уже давно общепринятому в культурно-антропологическом и цивилизационном подходах.
Какова же структура культурного подпространства?
Глава 3. СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИСГОРИНЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
Во-первых, оно во многом повторяет географическое
пространство, причем по достаточно тривиальной причине:
образцы
могут
распространяться
только
посредством
материальных носителей (людей, вещей, текстов в широком
смысле), а движение этих носителей уже подчинено закону
расстояний и причудам географии (пустыни, горные кряжи и
океаны - преграды, а степи, моря с островами и бухтами - это уже
«дороги» для культурной диффузии). Распространение культурных
образцов и соответственное смещение обществ-реципиентов в
культурном подпространстве также зависят от развития
технологий транспорта и связи.
Во-вторых, очевидными центрами притяжения в культурном
подпространстве являются те же общества-доминанты цивилизаций, о которых уже говорилось выше. Но здесь они представлены
уже не через комплекс социальных функций и способов, а через
«культурное ядро» - систему образцов (ценностей, стилей мышления и поведения), фундирующих большинство остальных образцов
в данной культуре и всей цивилизации [Розов, 1992].
Вокруг цивилизационных доминантов располагаются общества-субдоминанты. Они являются реципиентами образцов обществ-доминантов, но при этом имеют однозначную цивилизационную принадлежность. Так, Беларусь, Восточная Украина,
большинство внутренних национально-этнических образований
в России являются субдоминантами евразийской цивилизации.
Грузия и Армения, бывшие в свое время окраинами Византийской империи-цивилизации, сохранившие ее религию - православие, являются субдоминантами евразийской цивилизации, но
силы тяготения от Турции и США вполне могут перевести эти
общества в маргинальную зону.
Пограничная (маргинальная) зона - это внешний круг каждой
цивилизации, общества которого испытывают равное или попеременно усиливающееся культурное влияние от соседних конкурирующих цивилизационных центров. Чем дальше от центра территория общества, тем дальше (как правило, но не всегда) и культура
этого общества от культурного ядра цивилизации. Так, Польша,
Литва, Западная Украина, имея глубокое историческое, генетическое, языковое родство с Россией и остальным славянством, оказались в известный момент перетянуты иным ядром, когда приняли
католичество. Их сложная историческая судьба определяется с тех
пор военно-политическим, культурным и экономическим соотношением сил между Россией и Западной Европой. Подобным обра166
3.2. Исторические системы и онтологическое пространство
167
зом между Турцией и Россией ищет свое место Азербайджан,
между Китаем, Турцией и Россией - Казахстан, между Китаем,
Россией, Тибетом и Японией — Монголия.
3.2.5. Ядерные образцы основных современных цивилизаций
В культурное ядро западной цивилизации (где 4-5 европейских
стран являются паритетными доминантами) входят ценности свободы, собственности, права, демократии, соревновательности, рациональности, критичности. В культурное ядро южно-азиатской
цивилизации (где монопольный доминант — Индия) входят представления о карме, метемпсихозе (переселении душ), майе, путях
совершенствования и кастовом делении. В культурное ядро дальневосточной цивилизации (где монопольный доминант — Китай)
входят специфический патернализм с реальной заботой «старших»
о «младших», образованность-приобщенность с особой ролью символов и ритуалов, стиль мышления по аналогии (особенно с предметами природы). В культурное ядро исламской цивилизации (с несколькими паритетными обществами-доминантами) входит абсолютизация всемогущества Аллаха, соответствующий фатализм,
инструментальное отношение ко всему сущему (включая человеческие жизни) с точки зрения выполнения воли Аллаха, жесткий
патриархат и отождествление этики, политики, права и отчасти даже
экономики с нормативностью, заданной в священных книгах.
Проблематичен состав культурного ядра евразийской цивилизации (где монопольный доминант — Россия). Возможно, он до сих
пор не устоялся из-за известных исторических бурь. Однако явная
приоритетность ценностей государства, державное™, власти и властного статуса, сосуществующая с притягательностью воли-свободы как полной независимости от власти-государства, ценности образованности-интеллигентности как «европейства» явно указывает
и на специфику, и на глубокий драматический разрыв в самой серДЦевине нашей культуры.
3.2.6. Психологическое подпространство
Скажем прямо, автор далеко не сразу и не без труда пришел к
выводу о выделении особого четвертого подпространства, где движение обществ означает массовое изменение психики (ментальностей) членов этого общества. Поначалу казалось, что психика настолько гибкая, летучая и всеохватная материя, что ее лучше пред-
Глава 3. СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИСТОРИНЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
168 ставить лишь как универсальную соединительную ткань между
эко-технологическим,
социетальным
и
культурным
подпространствами социальной онтологии. Решение пришлось
изменить и вот по каким соображениям.
Во-первых, психика людей, несмотря на свою гибкость, приспособляемость и научаемость, имеет свою «субстратность», иначе
говоря, совокупность достаточно инертных свойств, которые тем
не менее изменяются в ходе истории, оказывая на нее немалое обратное влияние. В качестве примеров можно взять межнациональные отношения, установки по отношению к инородцам, правам
женщин, детей и разного рода меньшинств, а также к новым законам и налогам. Именно зазор между высокой скоростью распространения новых образцов и тяжелой инертностью их восприятия и
интериоризации психикой человека указывает на неустранимую
«субстратность» психического.
Во-вторых, в моделях объяснения исторической динамики обществ присутствуют такие переменные, которые, с одной стороны,
достаточно универсальны в масштабе всемирной истории, с другой
стороны, невыразимы ни в одном из уже выделенных подпространств
и имеют явную психическую природу. Речь идет о таких параметрах,
как социальная сплоченность или раскол, уровень популярности и
легитимности власти среди населения, уровень социальной напряженности, энтузиазма, подавленности и т.д. Эти переменные не могут быть привязаны ни к одной фазе, ни к типу обществ, ни к цивилизации, они ортогональны по отношению ко всем ранее выделенным
подпространствам, а значит, требуют своего нового психологического подпространства.
Каковы же универсальные измерения этого подпространства,
наиболее значимые с точки зрения социально-исторической динамики? Из социологической классики известно, что успех группы и
общества во многом определяется уровнем сплоченности. При ближайшем рассмотрении выясняем, что сплоченность/раскол является зависимой переменной по отношению к связи двух базовых
параметров. Первым таким параметром является ментальный разброс — мера разнообразия менталитетов, понимаемая как обобщенная характеристика совокупности различий между ценностями,
целями, интересами, нормами и ожиданиями членов общества, а
также «расстояния» между менталитетами и социальными ролями
установленных режимов взаимодействия. Вторым параметром является кооперативная способность — мера эффективности органи-
3.2. Исторические системы и онтологическое пространство
169
зации людей с разнообразием менталитетов, преодоления
разногласий и конфликтов между индивидами, группами и
обществами, включения их в режимы продуктивного социального
взаимодействия,
согласованных
деятельностей,
в
соответствующие социальные структуры.
Кооперативная способность включает два подпараметра:
а) принуждающая способность обеспечивает кооперацию за
счет подчинения одних участников взаимодействия другими пу
тем насилия, угрозы насилия, захвата монополии доступа к ресур
сам и благам;
б) консенсусная способность обеспечивает кооперацию за счет
учета ценностей, интереса и потребностей политически и эконо
мически автономных участников.
В психологическом подпространстве выделяем следующие основные зоны. Линия (коридор) баланса — это совокупность точек
идеального (близкого к идеальному) соответствия кооперативной
способности ментальному разбросу. Коридор (пошагового) преодоления — это зона, в рамках которой естественный рост ментального
разброса при достижении определенного предела ведет к «подтягиванию» необходимого уровня кооперативное™ (установление
иерархий, повышение легитимности власти, применение институтов насилия, появление выборного представительства, коллективное принятие решений и согласований, дипломатия, переговорные
технологии и т.д.).
Зона социального раскола лежит за указанным пределом. О «попадании» общества в данную зону свидетельствует неспособность
его членов наращивать консенсусную кооперативность. Главными
средствами преодоления разногласий становятся насилие, прямое
принуждение и стремление к унификации менталитетов. Мятежи,
перевороты, революции, гражданские войны с последующей реакцией являются типичными следствиями попадания общества в зону
социального раскола. Основными способами унификации менталитетов — отделение через миграцию, раздел страны, изоляция общин в гетто или резервациях, введение государственной общеобязательной религии или идеологии, формирование единства национального сознания с помощью систем образования, общественных
организаций и средств массовой информации.
Наконец, есть зона избыточной кооперативное™, т.е. состояние общества, когда накопленные средства кооперативной способности намного превосходят малый ментальный разброс. По-види-
Глава 3. СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИСТОРИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
170 мому, нахождение общества в этой зоне весьма скоротечно:
избыточная кооперативная способность без практики применения
деградирует, хотя теоретически возможен быстрый рост
ментального
разброса,
«догоняющий»
избыточную
кооперативность.
Параллельная независимая унификация менталитетов в двух отдельных обществах всегда ведет к росту различий между менталитетами представителей этих обществ, а значит, предъявляет более
высокие требования к кооперативной способности при последующих микро- и макростолкновениях между этими обществами. Таким образом, ментальный разброс в глобально-историческом масштабе имеет общую естественную склонность к росту (в том числе
за счет частных национальных попыток унификации). Соответственно естественны и тенденции к росту кооперативной способности, опасности соскальзывания к социальному расколу.
Психологическое подпространство оказалось полным культурных образцов социального поведения. Здесь нет ничего удивительного, поскольку культурные образцы по праву пронизывают все
выделенные подпространства: в экотехнологическом подпространстве они выступают в форме технических идей, проектов, чертежей,
технологий, в социетальном подпространстве культурные образцы
выступают уже как структуры отношений и институтов. Психика
пронизана образцами не менее, чем техника и социальная сфера.
Разнообразие менталитетов прямо определяется разнообразием
культур, в среде и с помощью образцов которых онтогенетически
формируются индивидуумы - носители этих менталитетов. Средства организации сотрудничества, преодоления разногласий (как
принуждающего, так и консенсусного) также являются культурными образцами.
3.2.7. Органический принцип
Наиболее общий принцип связи между подпространствами таков: режим общества (совокупность базовых рутинных поведений
и процессов, структурированная социальными функциями и способами) в каждом подпространстве может осуществляться эффективно только в случае, когда режимы остальных подпространств
удовлетворяют заданным требованиям. К примеру, способы взаимоотношений между людьми, достаточные для совместной добычи
(охоты и рыболовства), как правило, уже недостаточны для ведения масштабных ирригационных работ или промышленного про-
3.2. Исторические системы и онтологическое пространство
171
изводства. Важно, что в данной онтологии нет априорно
заданного отношения типа «первичное—вторичное» или «базис—
надстройка». Отношения между подпространствами не исключают
иерархию, но не сводятся к ней, скорее они имеют органический
характер.
Рассмотрим детальнее органическую метафору. В каждом индивидуальном организме животного или человека нагрузка на мышцы тела и активность мозга предъявляют требования к сердечнокровеносной и дыхательной системам, а те, в свою очередь, - к питанию и пищеварению. Но для добывания достаточного количества
пищи нужно побегать и потрудиться, приложить умения и сноровку, а это опять нагрузка на мышцы, мозг и нервную систему. Иерархия здесь есть (мозг и сердце в определенном смысле важнее почки
и селезенки), но вместо отношений «первичное-вторичное» царят
совсем иные отношения: круговые и взаимные «предъявления требований».
Подобным же образом связаны технологии, социальные формы, культурные образцы и менталитета в обществе. Такая постановка не является привычной и тривиальной для отечественного и
даже для мирового социально-философского познания. К примеру, «цивилизационщики», весьма гордые сейчас тем, что отстояли
«первородность» специфических культур и ценностей по отношению к социально-экономическому, технологическому «базису»
стадиального подхода (в марксистской или модернизационной версиях), будут крайне возмущены следующим тезисом. Культурные
образцы (в том числе ценности и нормы) играют в истории не только, а часто и не столько первичную руководящую роль, сколько роль
инструментальную и подчиненную по отношению к императивам,
допустим, ресурсной обеспеченности, геополитики, государственного и военного строительства, и даже «низменной» необходимости технологической модернизации. Чтобы далеко не ходить за аргументами, достаточно вспомнить о глубинных причинах европеизации культур Российской и Османской империй в XVIII—XIX вв.
3.2.8. Требования как вызовы
Термин «требование» обычно вводит в заблуждение, правильнее говорить об объективных системных принуждающих связях
[Оптнер, 1969; Никаноров, 1972]. Они проявляются в истории как
«вызовы» — разного рода трудности и проблемы, точнее, дефициты
и препятствия в реализации социальных способов, угрозы и пря-
Глава 3. СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИСГОРИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
172
мые нарушения социальных функций, ценностей и потребностей
групп и индивидов [Тойнби, 1992; Розов, 1992].
Что же такое «вызовы» с точки зрения выделенной структуры
социальной онтологии? Каждое общество в каждый период времени находится одновременно в определенной зоне каждого подпространства, точнее, там находятся соответствующие аспекты общества: экотехнологический, социетальный, культурный и психологический. Описанная выше органическая «требовательность»
аспектов друг к другу означает, что, к примеру, для данной зоны в
социетальном подпространстве одни зоны в технологическом подпространстве являются «подходящими» (релевантными), а другие нет. Нерелевантность между зонами, занимаемыми обществом в разных подпространствах, «сигналит» посредством вызовов. К примеру, военно-техническое усиление соседей грозит снижением статуса общества в социетальном подпространстве в случае военного
столкновения. Это типичный геополитический вызов, отражающий
возникшую нерелевантность между.социетальным статусом общества среди соседей и уровнем имеющихся в его распоряжении военных технологий.
Разумеется, сами исторические субъекты (элиты, средние социальные группы и широкие слои населения) не обязаны знать и не
знают ничего ни о требованиях, ни о вызовах, ни тем более о какихто пространствах, зонах и релевантностях. Зато они чувствуют и както осмысляют в собственных культурных кодах поступившие вызовы, поскольку рано или поздно вызовы ущемляют или прямо угрожают ценностям и потребностям этих субъектов. Например, возросшая
заносчивость соседей, овладевших новыми военными технологиями, прямо бьет по потребности сохранять завоеванный внешнеполитический статус и потребности в безопасности.
3.2.9. Ключевые принуждающие связи
между подпространствами социальной онтологии
В социальной органике сеть взаимных требований весьма плотна, но здесь выделим только жизненноважные, ключевые связи.
Экотехнологические режимы «предъявляют требования» к кооперативной способности общества, уровню сплоченности, а также
технологической квалификации как аспектной стороне менталитета населения (связь «технология -^ психология» [ср.: White, 1975;
Snooks, 1995; Spier, 1996].
3.2. Исторические системы и онтологическое пространство
173
Кооперация, сплоченность и квалификация, в свою очередь, требуют определенного уровня развития социальных форм и культурных
образцов сознания и поведения в сфере организационных, политикоэкономических и правовых отношений, образования (связи «психология —> культура» и «психология —> социетальность» [ср.: Kroeber, 1952;
White, 1975]. Социальные формы (функции, способы, институты) требуют соответствующего уровня развития особых культурных образцов
взаимодействий, требуют населения с психикой, структрированной
этими образцами, а также требуют материальных технологий, особенно в сфере вооружения, коммуникаций и производства благ для перераспределения (связи «социетальность -> культура», «социетальность —> психология» и «социетальность —> технология» [ср. Kroeber,
1952; White, 1975; Chirot, 1986]. Наконец, культурные образцы для
своего воплощения в психике и поведении людей требуют определенного уровня развития социальных форм и материальных технологий в сфере воспитания, социальной информации, коммуникаций,
создания, переработки, хранения и распространения информации
(связи «культура —> социетальность» и «культура —> технология» [ср.
Chirot, 1986; Snooks, 1995].
Разные группы и индивиды в ответ на вызов предпринимают
различные действия, по-разному изменяют привычные режимы
своего поведения. Будем называть стратегиями согласованные и
воспроизводящиеся комплексы решений и деятельностей с субъективной направленностью лидеров на преодоление возникшего вызова. Иначе говоря, стратегия - это некий социальный способ [Розов, 1992, гл. 2], успешно или неуспешно выполняющий функцию
нейтрализации вызова, т.е. восстановления утраченной релевантности между позициями общества в разных подпространствах.
Некоторые ответы-стратегии очевидны и легко осмысляются в
любых кодах (усилились соседи - нужно вооружаться самим, не
хватает продовольствия — нужно расширять посевные площади,
отбирать или выменивать продовольствие у соседей). Другие стратегии, предполагающие процессы «сборки» [Моисеев, 1987], отнюдь
не тривиальны. Особенно это касается так называемых социоинженерных стратегий, устанавливающих новые режимы взаимодействий, управления, перераспределения благ и т.д. Для объяснения
успешности таких стратегий на весьма ранних фазах развития (к
примеру, управление сатрапиями-провинциями и система регулярного взимания-распределения дани в древних империях) используем принцип эволюционной научаемое™ [Modelski, 1990].
Глава 3. СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИСГОРИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
174
Общества с более успешными стратегиями побеждают (как правило, в войнах), распространяют свои стратегии на завоеванных территориях. Кроме того, под впечатлением побед соседние общества
также перенимают социальные формы и культурные образцы (например, религию) общества-победителя. По сути дела, здесь имеет
место положительное подкрепление на макроуровне общества — полная аналогия на микроуровне организма с бихевиоральными законами обусловливания реакции подкреплением (Э. Торндайк, И. Павлов, Дж. Уотсон и др.). Эти успешные стратегии воспроизводятся и
сохраняются даже при последующих неудачах завоевателей, распаде
империи или передаче ее в другие руки (примеры: перенос сложной
системы земельных отношений от Византийской к завоевавшей ее
Османской империи, сохранение системы чиновничьих рангов и экзаменов при многократных сменах династий, столиц и этносов победителей в древнем и средневековом Китае).
3.3. Базовые факторы
u динамические стратегии
социальной эволюции
3.3. 7. Базовые факторы исторической динамики
Под базовыми факторами исторической динамики и социальной эволюции в данной работе понимаются комплексы механизмов и закономерностей, которые являются универсальными и
неотъемлемыми свойствами основных компонентов социальной
действительности и относительно независимы от конкретных исторических явлений и процессов. При этом характер действия базовых факторов может зависеть от своих фундаментальных условий, которые могут меняться при кумулятивном действии исторических явлений. В некотором смысле базовые факторы — это
динамические субстанциальные свойства социальной действительности, наличие и действие которых специальных объяснений не
требует. Напротив, то, почему не «работает» тот или иной базовый
фактор, почему его действие принимает ту или иную (особенно необычную) форму, требует объяснения. В понятии базовости факторов
также подразумевается, что все остальные факторы исторической
динамики и социальной эволюции в рамках этой модели считаются
следствиями действия одного или комбинаций влияния нескольких базовых факторов (несколько иную трактовку базовых факто-
3.3. Базовые факторы и динамические стратегии социальной эволюции
175
ров см. в докладе A.B. Коротаева «Время мира». Вып.1,с. 305—311).
К примеру, миграция и война не относятся к числу базовых факторов, хотя всегда оказывают существенное историческое влияние;
эти факторы не базовые, а производные, поскольку не универсальны и являются прямыми следствиями действия иных факторов (в конечном счете — базовых).
Базовые факторы делятся на четыре группы соответственно четырем сферам бытия: материальному миру (геобиотехносфере), психосфере, социосфере и культуросфере.
• Факторы материального мира:
Фактор демографической динамики (Платон, Мальтус). Он включает закономерности «естественного» прироста населения в условиях ресурсной достаточности (тем более изобилия). Тот же фактор
может проявляться как блокирование прироста, депопуляции, демографических взрывов при изменении фундаментальных условий,
зависящих от действия фактора обратной нагрузки и фактора спонтанных изменений среды.
Фактор обратной нагрузки (Печчеи, Мидоузы) включает закономерности изменения условий внешней среды и их влияния на
человеческую действительность вследствие человеческой же активности, особенно через исчерпание ресурсов, изменение ландшафта, разрушение или восстановление почв и т.д.
Фактор спонтанных изменений среды (Чижевский, Тойнби, Гумилев). Это независимые от человека (наступление ледников, похолодание, бури, наводнения, извержения вулканов и т.д.) и относительно быстрые (время жизни одного или нескольких поколений)
изменения, как правило, ухудшающие условия жизни и возможности удовлетворения потребностей людьми. Данный фактор в целом
соответствует «ударным вызовам» А. Тойнби.
Фактор сопряженности контроля и зависимости (Гудсблом). Чем
больший контроль обретают люди над некоторым ресурсом, тем в
большей степени они не могут в последующем обойтись без него и
тем самым становятся более зависимыми от этого ресурса
[Goudsblom, 1996, р. 25].
• Факторы психосферы:
Фактор стремления к членству в сообществе себе подобных (Дюркгейм, Радклифф-Браун). Люди, как правило, стремятся войти в
структуры солидарности себе подобных и имеющих более высокий
статус с точки зрения критериев этих людей. Кумулятивный эффект
от таких стремлений состоит в образовании более или менее устой-
Глава 3. СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИСГОРИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
176
чивых сообществ с возобновляющимися встречами ритуального
характера, в которых непременно устанавливаются системы сакральных объектов (ценностей в широком смысле) и соответствующие
статусные структуры.
Фактор стремления к высокому статусу, власти и собственности (Платон, Аристотель, Макиавелли, Гоббс, Вебер, Коллинз).
Люди, как правило, стремятся достичь более высокого статуса в воспринятой от значимого окружения системе критериев, сохранить
или увеличить свою собственность (в широком смысле), сохранить
или увеличить власть над окружающими людьми, и/или избежать
ситуаций фрустрирующего подчинения чужой принудительной власти. Кумулятивный эффект действия этого фактора состоит в неизбежной состязательности, вероятных конфликтах и появлении психологических, социальных, культурных регуляторов, как минимум,
препятствующих эскалации этих конфликтов, переводящих их в
институциональную форму, в некоторых случаях стимулирующую
мирную конкуренцию, саморазвитие и творчество.
Фактор динамики потребностей (Маркс и Энгельс). При достаточном удовлетворении потребности человека имеют тенденцию к
росту, расширению, обновлению и усложнению. Учитываются как
универсальные психобиологические и приобретенные социокультурные потребности. Достаточно продолжительные периоды неудовлетворения потребностей ведут к их угнетению.
Фактор поисковой и конструктивной активности. Люди имеют
в большей или меньшей степени развитую потребность в узнавании нового во всех значимых для них областях, а также способность
и склонность сочетать (комбинировать) знакомые им элементы, как
материальные, так и словесные, смысловые, образные, в нечто новое, что фиксируется и часто воплощается в знаковой или материальной форме, если отвечает каким-то критериям значимости, воспринятым от значимого сообщества. Люди способны заимствовать,
воплощать, накапливать, а главное — создавать новые идеи, принимать соответствующие эффективные (с точки зрения преодоления
текущих трудностей) решения.
Данный фактор является продолжением и надстройкой над известной в этологии поисковой потребностью и активностью животных. Систематическое действие этого фактора состоит, например, в
том, что при отсутствии специальных противодействий (например,
объективной или субъективной опасности) вся местность вокруг
любого человеческого поселения со временем непременно будет
,3.3. Вазовые факторы и 4инамические стратегии социальной эволюции
177
разведана. В применении к смысловым областям данный фактор
ведет к заполнению горизонтов вокруг ядерных культурных образцов (см. ниже фактор развертывания горизонтов), в применении к
технике - к заполнению возможностей эффективных сочетаний
разных устройств.
Фактор закрепления задатков и изменения адаптивности. Вследствие совместного действия социокультурных и генетических факторов (отбора мутаций и немутационной перекомбинации генов)
приобретенные психические, поведенческие свойства имеют тенденцию передаваться и закрепляться в поколениях. В зависимости
от характера этих свойств адаптивность психики людей может как
повышаться (при закреплении задатков гибкого реагирования на
разнообразные изменения социальной и техноприродной среды,
смысловых культурных полей), так и понижаться (при закреплении
задатков ригидного поведения в ригидной среде). Кумулятивный
эффект действия данного фактора состоит в систематическом адаптивном преимуществе популяций, имеющих более широкие круги
общения и опыта (например, жителей городов, космополитических
портов и столиц), над локальными изолированными популяциями
(например, жителями отдаленных сельских провинций). В то же
время ситуация может измениться на противоположную, если адаптация к высокой неопределенности природной среды (например, в
популяции охотников и рыболовов) сопоставляется с адаптацией к
ригидной социальной (например, бюрократической) структуре в
крупном городе.
• Факторы социосферы:
Фактор внешних столкновений (Платон, Макиавелли, Гоббс).
Опасность нападения извне и склонность самим нападать на соседей всегда имеют место, даже если не реализуются. Внешние ресурсы, не защищенные внутренними структурами солидарности, всегда привлекательны. Кроме того, победа над внешним противником (даже символическая и не ведущая к экономической выгоде)
всегда резко поднимает статус (легитимность) власть имущих, а значит, неизбежно включается в область их интересов. Мир и стабильность границ в этой ситуации могут объясняться только наличием
и ожиданием противодействия со стороны как общества-жертвы,
так и реальных или вероятных коалиций, которые вступятся за него.
Действие данного фактора соответственно имеет внутренние последствия, касающиеся организации военной силы, поиска источников
ресурсов и построения институтов для ее содержания и развития
170
Глава 3. СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИСГОРИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
и т.д., протекания внутренних конфликтов и процессов установления солидарности, состязательности за лидерство. В число
закономерностей данного фактора следует также включить пять
принципов геополитической динамики, по Коллинзу [Коллинз,
2000]. Внешним кумулятивным эффектом действия данного
фактора следует считать циклические упрощения/усложнения
структуры могущества в каждой геополитической ойкумене.
Внутренним следствием являются неуклонное наращивание
вооружений в каждом из противостоящих обществ, поляризация внутренних противостоящих течений на союзнические по
отношению к главным центрам силы ойкумены, нахождение некоторого modus vivendi в устойчивом ресурсном обеспечении военной силы и вспомогательных структур на основе результатов
взаимодействия наиболее влиятельных групп. Типичные следствия внешних столкновений — доминирование одного сообщества над другим, изоляция (миграция или выработка специальных социальных форм, психических установок и культурных
образцов для защиты от внешнего влияния) и интеграция, при
которой ведутся интенсивные обмены без явного доминирования и ассимиляции.
Фактор внутренних конфликтов и иерархий (Маркс, Зиммель, Коузер). Внутренние конфликты в обществе неизбежны в условиях
общего стремления к статусному, властному, экономическому успеху и ограниченности соответствующих возможностей. Основными путями преодоления конфликтов являются: а) построение иерархий, где стоящие на высших уровнях обеспечены достаточными
средствами принуждения и ресурсами для подавления или разрешения конфликтов; б) построение институциональных структур,
переводящих конфликты в русло мирной состязательности, что,
впрочем, также предполагает некую иерархию и позиции, способные обеспечить подчинение участников соответствующим
правилам поведения. Группы, убедившиеся в невозможности для
них достичь успеха по формальным правилам, начинают искать неинституциональные формы борьбы и конкуренции либо способы
разрушить, существенно трансформировать в свою пользу установленные правила.
Таким образом, конфликты не исчезают, но обретают новую,
часто более тонкую и изощренную форму. Многое также зависит от
сравнительного успеха групп внутри и вне институциональной системы. При большем успехе внутренних (институализированных)
3.3. Базовые факторы и динамические стратегии социальной эволюции
179
групп есть тенденция включать внешние слои на правах самых
низших членов иерархии (к примеру, касты неприкасаемых в
Индии или гастарбайтеров в Европе), что чревато новым витком
конфликтов. При меньшем успехе таких групп (например, в
области военной мобилизации) следует ожидать экспансии извне,
которая в разных условиях может привести и к большей
солидарности общества и к его расколу.
Фактор дифференциации и интеграции (Спенсер, Карнейро). Люди
сосредоточивают свое внимание и усилия на той деятельности, которая им лучше всего удается, поэтому по мере разбиения систем деятельности на элементы дифференциация по профессиям неизбежна.
Сохранение эффективности при этом достигается лишь при параллельной интеграции. Интеграция предполагает построение социальных структур с той или иной степенью иерархизованности, причем управленческие позиции также со временем подвергаются дифференциации. Кумулятивный эффект состоит в усложнении обществ
(в точности по Г. Спенсеру и Р. Карнейро). Кроме этого, в результате
дифференциации появляются сообщества профессиональной солидарности, а по мере интеграции — солидаризованные бюрократические системы с собственными интересами. И то и другое связано с
борьбой за ресурсы и соответствующими конфликтами (см. предыдущий фактор).
Фактор развития рынков (Бродель, Коллинз). Рынки как институты обмена вещами и услугами, находящимися в собственности (в
широком смысле), имеют тенденцию к расширению (в территориальном, социальном масштабе, в отношении разнообразия и количества предметов обмена). Есть тенденция к унификации мер обмена (появление денег, курсов валют и проч.). Есть также тенденция к надстраиванию новых уровней рынков над имеющимися
(рынок денег в банковской сфере, рынок векселей и ценных бумаг,
рынок акций и т.д.).
• Факторы культуросферы:
Фактор дифференциальной диффузии. При наличии каналов
коммуникаций есть тенденции распространения культурных образцов и социальных форм, но с закономерностями, задающими
дифференциацию в скорости и масштабе такого распространения.
Более вероятно распространение со стороны геополитически, геокультурно и геоэкономически более сильных обществ, причем
большей частью это пассивные заимствования. Более сильные общества активно заимствуют образцы из разных регионов, быстро
Глава 3. СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИСГОРИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
180 комбинируют и совершенствуют их, делая своим достоянием.
Кроме этого, разные типы образцов и форм распространяются с
различной скоростью: быстрее всего — новинки военной техники
(при наличии местных специалистов подходящей квалификации),
далее, предметы и технологии комфорта и роскоши, особенно
символизирующие высокий социальный статус, затем
технологии связи, транспорта, мирного производства, формы
военной организации, формы фискальной системы, формы
бюрократии, научные и философские идеи (опять же при
наличии местных интеллектуалов с соответствующей подготовкой).
Медленнее и труднее всего распространяются формы семейного
уклада, глубинные социальные и культурные стереотипы.
Фактор развертывания культурных горизонтов. Он заключается
в последовательности тенденций развития систем культурных образцов. Есть тенденция к заполнению со временем производными
образцами «пространства», ограниченного горизонтом генеративного культурного ядра - комплекса ядерных образцов, лежащего в
основе особенно успешных культурных феноменов [Кребер, 1994;
Розов, 1992]. В пространство горизонта ядерного образца попадает
все, что может быть известными способами построено на его основе. Тенденция к заполнению пространства, видимо, связана со
стремлениями творческих личностей к успеху и их естественной
склонностью эксплуатировать те элементы, которые уже ранее с
успехом были использованы в первых шедеврах, знаменовавших
появление нового генеративного ядра.
За заполнением открытых культурных пространств следует взаимоотнесение содержаний из разных пространств и соответствующее упорядочивание, приведение в некую целостность их элементов. Новое не появляется, не замечается или отторгается до тех
пор, пока сложившаяся упорядоченная «плотно упакованная»
культурная система адекватно выполняет функции в социальных,
психических, культурных, материальных процессах, и даже после
отклонения от этой адекватности инерция приверженности старым системам культурных образцов тормозит любые инновации.
Чем больше накапливается недовольства этой старой системой, тем
больше оказывается новых культурных деятелей, ищущих новые
ниши для своего творчества и тем сильнее будет эффект нового
возмущения - появления принципиально новой комбинации образцов, не укладывающихся в старые рамки, но дающих новые богатые возможности для творчества. Далее вновь начинается цикл
3.3. Базовые факторы и динамические стратегии социальной эволюции
181
заполнения открывшихся пространств и их совместного
упорядочения.
В рамках данной модели будем считать, что иных базовых факторов исторической динамики нет. Это означает эвристическую
рекомендацию рассматривать все остальные факторы как следствия взаимодействия и развертывания базовых факторов (причинные, функциональные связи, положительные и отрицательные
обратные связи, «наслаивания» результатов и последствий в рамках каждого фактора).
3.3.2. Динамические стратегии
Динамические стратегии — устойчивые комплексы поведения индивидов и групп с единой объективной ориентацией в течение двух и
более поколений, такие, что результаты, достигнутые ранее, становятся плацдармом (основными ресурсами и условиями) для последующего продвижения в том же направлении.
Автор концепции динамических стратегий Г. Снукс [Snooks,
1996] выделил четыре основные динамические стратегии с парными соответствиями из биологической эволюции и человеческой
истории:
• рост числа видов /рост числа семей,
• генетические изменения /технологические изобретения,
• хищничество/завоевания
• и симбиоз/коммерция.
Выделим вначале два крупных класса динамических стратегий.
1. Интенсивная стратегия - повышение эффективности соци
ального способа в тех же территориальных границах и с тем же на
селением; интенсивные стратегии являются главным механизмом
развития (структурной и качественной трансформации) социальных
и экологических режимов.
2. Экстенсивная стратегия - распространение социального спо
соба на новых территориях, с привлечением более широкого круга
людей и количества ресурсов; экстенсивные стратегии являются
главным механизмом тенденций количественного роста.
По направленности выделяются семь групп динамических стратегий: ресурсные, технологические, насилия-обороны, коммерческие, социоинженерные, антропные и культурные. Если в каждой
группе выделить интенсивную и экстенсивную составляющие, то
получим 14 основных типов динамических стратегий.
182
Глава 3. СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИСГОРИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
Ресурсные стратегии
1. Экстенсивные. Миграционные стратегии направлены
на переселение и хозяйственное освоение новых территорий; тесно
связаны с демографическим ростом (см. выше о соответствующем
базовом факторе) и наличием соседних незанятых или малонасе
ленных территорий со сходными природными условиями.
2. Интенсивные. Стратегии ресурсного перехода направ
лены на смену ресурсного обеспечения на той же территории и с
тем же населением. Это может касаться смены энергоносителей,
более эффективного их использования, роста разнообразия вы
ращиваемых культур и домашних животных и т.д. Данные стра
тегии тесно связаны и зачастую трудноотличимы от технологи
ческих стратегий заимствований и изобретений. Принципиаль
ная разница состоит в том, что технологические стратегии в целом
направлены на новые устройства, а ресурсные - на получение
нового сырья.
Технологические стратегии
3. Экстенсивные. Стратегии технологической экспансии, —
распространение технологий на новых территориях и среди новых по
пуляций.
4. Интенсивные. Стратегии заимствований и изобрете
ний - продолжающаяся в течение многих поколений работа по
поиску, применению, модификации, комбинированию различных
устройств и технологий, приводящая либо к росту эффективности
материальной деятельности (к примеру, в производстве пищи,
строительстве жилья или ведении войны), либо к открытию дос
тупа к новому типу ресурсов.
Стратегии насилия-обороны
5. Экстенсивные. Завоевательные стратегии - система
тический захват новых территорий и использование захваченных
ресурсов для новых завоеваний. Стратегии набегов и грабежей,
продолжающиеся в течение двух и более поколений, использую
щие награбленные ресурсы для расширения географии новых
набегов, но не предполагающие захват политического контроля
над территориями.
6. Интенсивные. Стратегии внутреннего принуждения и
насилия — систематические конфискации и экспроприации благ у
подвластного населения. Стратегии обороны направлены на рост
безопасности, для своего развертывания нуждаются в постоянной
опасности или реальности набегов и завоеваний.
3.3. Базовые факторы и динамические стратегии социальной эволюции
183
Коммерческие стратегии
7. Экстенсивные. Стратегии расширения рынков сбыта.
Стратегии расширения источников выгодных товаров. Инвестици
онные стратегии и пр.
8. Интенсивные. Стратегии диверсификации, повышения
качества товаров и проч.
Социоинженерные стратегии
9. Экстенсивные. Стратегии экспансии социальных форм —
распространение уже известных социальных форм на новые терри
тории и группы населения, часто сопровождают экстенсивные ком
мерческие и завоевательные стратегии.
10. И н т е н с и в н ы е. Стратегии социальных заимствований и
изобретений — систематический поиск, попытки применения, со
четания разных социальных форм (организации, управления, раз
решения конфликтов, распределения, установления правил и проч.)
на той же территории и с тем же населением, причем результаты
деятельности каждого поколения становятся материалом для даль
нейших заимствований и пере комбинаций.
Антропные стратегии
11. Экстенсивные. Стратегии демографического роста,
предполагающие систему воспроизводящихся в поколениях мер
по увеличению числа населения (от захвата пленников до целе
направленного материального и морального поощрения роста
рождаемости).
12. И н т е н с и в н ы е. Морально-образовательные стратегии
направлены на формирование тех иных качеств людей в значитель
ном социальном масштабе и в течение двух и более поколений.
Культурные стратегии
13.Экстенсивные. Стратегии культурной экспансии — систематическое распространение культурных образцов на новые территории и новые сообщества (например, религиозный мессианизм,
русификация малых народов в СССР или современная глобальная
вестернизация).
14. Интенсивные. Стратегии культурного развития — заимствование, совершенствование любого рода образцов деятельности, мышления, общения, которое не направлено прямо на рост материального выхода (как в случаях родственных технологических
стратегий), но лучше удовлетворяет социокультурные ценности и
потребности субъектов (нередко и объектов) стратегии.
3.3. Базовые факторы и динамические стратегии социальной эволюции
184
Глава 3. СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИСГОРИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
3.3.3. Совместное действие базовых факторов и
динамических стратегий
Бурно развивающееся и/или растущее общество, как правило,
осуществляет несколько динамических стратегий, среди которых,
по Снуксу, можно выделять основные и обеспечивающие, но вероятно, что все они циклически соединены обратными связями взаимоусиления (см. ниже о тренд-структурах и мегатенденции «лифт»).
Эти систематические связи могут быть осмыслены как сеть особых
социальных функций, обеспеченных конкретно-историческими
социальными методами. К примеру, функция завоевания новых
территорий может быть осуществлена такими способами, как миграция всего или большой части этноса (кочевые империи), ежегодные кампании регулярной армии (Римская, Османская империи),
разовая широкая мобилизация элитных войск (крестовые походы),
присоединение окраинных земель путем дипломатии, устрашения,
подкупа и окультуривания варварских элит (Византия и Китай),
заселение с последующей «защитой» поселенцев (Китай). Система
социальных функций и способов является моделью описания режима, соответственно здесь мы имеем дело с особыми режимами: с
одной стороны, рутинными, с другой - ведущими к бурному накоплению и росту. Будем их называть динамическими режимами.
Ключевой социальный институт (полифункциональный социальный способ, воплощенный в устойчивом комплексе социальных
структур и отношений) динамического режима назовем, следуя
Кэроллу Квигли, «механизмом экспансии» [Quigley, 1961].
Сам Квигли выделял следующие механизмы экспансии: жречество в Шумере, налогообложение в египетской и андской цивилизациях, рабство в классической цивилизации, феодализм в средневековой и западной цивилизациях и капитализм в современной (цит,
по [Sanderson, 1995bj).
Динамические стратегии ведут к многообразным тенденциям
роста (как правило, контролируемой территории, населения, статуса и престижа, производства, прибыли и т.д.). Постулируем, что
всякий рост продукта обусловливает рост потребности в ресурсах,
приводит к новым вызовам и необходимости осуществлять новые
социальные функции [ср. Chase-Dunn and Hall, 1997]. Отсюда следуют два принципиальных сценария:
1) свертывание динамической стратегии, когда ресурсов недостаточно, новые вызовы не преодолеваются новыми функциями,
joc
тенденции роста продуктов приводят к возрастанию дефицитов, что
снижает рост продуктов, т.е. устанавливаются отрицательные обратные связи между тенденциями;
2) развертывание динамической стратегии, когда получен доступ к изобильным ресурсам, новые вызовы преодолеваются новыми обеспечивающими стратегиями (соответственно социальными
способами и функциями), рост продуктов ведет к возрастанию дефицитов, которые, будучи восполнены обеспечивающими стратегиями, приводят к новому росту продуктов, т. е. появляется мегатенденция «лифт» (см. ниже).
Динамические стратегии прямо и весьма сильно воздействуют
на базовые факторы исторической динамики, активизируя одни,
блокируя другие и изменяя действие третьих. Очевидно, что действие базовых факторов постоянно поставляет меняющиеся условия для протекания динамических стратегий, т.е. факторы (с объективными закономерностями) и стратегии (с субъективностью,
социокультурной обусловленностью решений) связаны в сложные
круги обратных связей, о которых будет далее особый разговор.
Приведем отдельные примеры проявления и взаимодействия динамических стратегий и базовых динамических факторов.
Наступление ледников и похолодание, освоение огня, пещер и
каменных орудий, появление одежды (фактор спонтанных изменений оставляет в живых только популяции с эффективными
технологическими стратегиями). Одомашнивание растений и животных — неолитическая революция (взаимоусиливающие технологические, ресурсные и миграционные стратегии). Вытеснение
одних племен (народов) другими (стратегии насилия-обороны и
миграционные стратегии). Политогенез как формирование государств через организацию обороны, ирригации и накопление-распределение годичных запасов продовольствия (контур взаимоусиливающих стратегий насилия-обороны, социоинженерных и технологических стратегий). Засоление, истощение почв и переселение
(активизируется фактор обратной нагрузки вследствие экстенсивных
технологических и ресурсных стратегий, решение проблемы через
миграционные стратегии). Вторжение соседних держав с последующей оккупацией и построением даннических деспотий, империй
(стратегии насилия-обороны, миграционные и социоинженерные
стратегии). Постройка и «функционирование» египетских пирамид,
вавилонских дворцов, греческих и римских храмов и театров, средневековых монастырей, университетов (культурные стратегии со
Глава 3. СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИСГОРИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
186 вспомогательными технологическими и социоинженерными
стратегиями). Колонизация греками Средиземноморья с
сохранением торговых связей и появлением полисной
демократии (действует фактор обратной нагрузки — дефицит
пашенных земель в материковой Греции при доступности через
море других земель без такого дефицита, взаимоусиливающие
миграционная, коммерческая, антропная и социоинженерная
стратегии. Распространение греческой образованности в
Средиземноморье,
расширение
религиозного
влияния
Византийской империи (стратегия культурной экспансии).
Принудительная христианизация народов (культурная экспансия
при поддержке стратегии насилия. Расцвет средневекового Китая с
I по XVI—XVIII вв., подъем Запада с XVI в. по наши дни, подъем и
расширение Московской Руси и Петровской империи в XVII-XVIII
вв.
(взаимоусиление
всех
динамических
стратегий).
Международная самоизоляция Китая с середины XV в. (социоинженерная стратегия, подавляющая коммерческую экспансию). Вытеснение европейцами азиатов из международной торговли в Индийском океане, завоевание Южной и Северной Америки (западные коммерческие и социоинженерные стратегии при поддержке
стратегий насилия подавляют местные динамические стратегии).
Монополизация внешней торговли, конец НЭПа, коллективизация в СССР (социоинженерная стратегия посредством стратегии
внутреннего принуждения подавляют внутреннюю и ограничения
рождаемости в современном Китае (социоинженерная стратегия,
торомозящая антропную стратегию). Глобализация телевидения,
компьютерных сетей (западные культурные стратегии посредством
коммерческой и технологической экспансии блокируют или вытесняют местные культурные стратегии).
Приведенные примеры - это вовсе не «приведение истории к
одному знаменателю», подобное истматовской догме «пятичленки», поскольку вследствие разной конфигурации связей между
стратегиями, разных исходных ситуаций и уровней развития, разной содержательной направленности каждой стратегии имеет место теоретическое разнообразие последствий, в целом соответствующее богатству красок эмпирической истории. Вместе с тем при
всех различиях масштаба, развитости, сложности, культурной специфики, смыслового содержания, исторических последствий и т.п.
крупные события всемирной истории имеют принципиально общую бытийную основу — они зиждутся на выборе, комбинировании, взаимоусилении или взаимоподавлении динамических стра-
3.3. Базовые факторы и динамические стратегии социальной эволюции
*οη
тегий и базовых динамических факторов. Означает ли это, что игнорируются уровни развития производительных сил и производственных отношений (как в формациях Маркса)? Вовсе нет, они
описываются как результаты наслоения осуществленных динамических стратегий. А как же быть с глубинными культурными особенностями цивилизаций (в соответствующей традиции Данилевского - Шпенглера — Тойнби)? Отметим, что единство всемирной
истории подтверждается использованием всех динамических
стратегий во всех цивилизациях. Специфика же определяется разной
конфигурацией, преобладанием и содержательной направленностью
динамических стратегий, что в большой степени определяется
ядерными культурными образцами, лежащими в основе каждой
цивилизации [Розов, 1992, гл. 3]. Открывается большое поле
теоретического осмысления накопленного эмпирического материала
о цивилизационной специфике.
3.3.4. Тренд-структуры и мегатенденции
Тренд-структура — устойчивый комплекс параметров и их связей, определяющий взаимозависимость соответствующих тенденций. Как правило, тренд-структура может быть изображена графически как один или несколько замкнутых контуров с положительными и отрицательными связями (ориентированными ребрами)
между параметрами (вершинами), причем для каждой связи в общем случае должны быть заданы условия ее осуществления. Идея
тренд-структуры является обобщением комплекса закономерных
взаимосвязей геополитической ойкумены, выявленного Р. Коллинзом [Collins, 1986, 1995]. В качестве концептуального и графического средств тренд-структура также используется в рамках миросистемного подхода [Chase-Dunn, Hall, 1997]. В принципе, трендструктуры могут быть выявлены и на уровне местных поселений и
на уровне надобщественных (супрасоциетальных) целостностей,
таких, как миросистемы и цивилизации. Далее тренд-структура без
уточняющих определений будет пониматься как устойчивая связь
тенденций в масштабе одного общества.
Мегатенденции суть устойчивые комплексы положительной
обратной связи в контурах тренд-структур (о трех мегатенденциях
современного мирового развития см. [Розов, 1992, гл. 4]. Последствиями мегатенденции бывает многоаспектный рост параметров
социального функционирования (феномены «расцвета»), много-
188
Глава 3. СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИСГОРИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
аспектное снижение этих параметров (феномены «упадка»),
многоаспектное замещение одних культурных образцов и
социальных форм другими (феномены «перерождения»).
При росте значений основных гомеостатических переменных
и активизации положительных обратных связей в тренд-структуре имеют место мегатенденции «лифт». При достижении порогов величин параметров активизируются отрицательные обратные связи, что приводит к равновесию. Равновесное состояние
тренд-структуры (при незначительных осцилляциях) феноменологически проявляется в виде исторических периодов стабильности общества. При некоторых сочетаниях условий и значений
параметров контуры положительной обратной связи начинают
работать на отрицательный рост, и тогда имеет место мегатенденция «колодец» — неостановимый упадок системы вплоть до
распада, превращения в ресурс других систем или нового возрождения. Таково принципиальное объяснение больших циклов в
истории.
Мегатенденция типа «лифт» не только ведет к расцвету, но также поднимает общество на качественно новый уровень эффективности режимов. Исчисление эффективности режимов — крайне
сложный и деликатный вопрос. Пока будем иметь в виду два критерия эффективности режимов общества: уровень удовлетворения
потребностей и ценностей социально влиятельных групп населения в сравнении с предшествующими периодами (автохтонный критерий) и уровень преимущества/проигрыша в сравнении с соседними обществами, определяемый в исторически заданных формах
через направленность военной, культурной и экономической экспансии (конкурентный критерий).
Мегатенденция типа «колодец» ведет к упадку общества, т.е.
резкому снижению эффективности его режимов (по обоим критериям). Этот упадок, или социальный кризис, всегда является
пучком вызовов, а дальнейшая судьба общества прямо зависит
от релевантности ответных стратегий текущим внешним и внутренним условиям. Возможны и возврат к прежним режимам (но
всегда с существенными модификациями — так называемая реакция), и полный распад (превращение в ресурс для растущих соседних обществ), и новая волна расцвета и экспансии (в случае
нахождения адекватных исторической ситуации динамических
стратегий).
3.3. Базовые факторы и динамические стратегии социальной эволюции
JOQ
3.3.5. Типы-аттракторы
Типы-аттракторы (совмещение понятий идеального типа
М. Вебера и аттрактора И. Пригожина) понимаются здесь как места в условном многопараметрическом пространстве изменения систем, которые «притягивают» системы, находящиеся в ближайшей
зоне неустойчивости, кризисов и бифуркаций, причем при «попадании» системы в такой тип-аттрактор наступает период более или
менее длительной стабильности. Далее под системами будем понимать общества, хотя это может быть и более мелкая (провинция,
селение) и более крупная (миросистема, цивилизация) целостность.
Аттракторы, т.е. зоны притяжения и устойчивости в условном
параметрическом пространстве, изображаются в нашей механической метафоре как «лунки», между которыми простираются зоны
бифуркации. Попав в такую «лунку», социальная система может в
ней «застрять» — достаточно долго воспроизводиться без диахронных изменений.
Каждая «лунка»-аттрактор имеет свои внутренние «уклоны».
«Подъем по уклону» означает повышение эффективности системы
с точки зрения бескризисного продолжения воспроизводства в той
же «лунке»-аттракторе. Имеют место также «лифты» - продуктивные мегатенденции как устойчивые комплексы тенденций роста
[Розов, 1992, гл. 4], поднимающие систему к новому аттрактору,
превосходящему прежний по параметрам эффективности, уровням
потребления, безопасности и т.д.
«Скатывание по уклону» означает приближение к кризису, например исчерпанию ресурсов, росту внешней военной опасности,
социальных противоречий, финансовому краху и т.д. При достижении некоторого порога при «скатывании» система претерпевает кризис функционирования и либо находит эффективные пути его решения и возвращается назад (может даже передвинуть пороги, если, к
примеру, осваивает принципиально иные и более изобильные ресурсы), либо «выскакивает» из «лунки»-аттрактора и попадает в зону
бифуркации, где уже испытывает притяжение не только прежней, но
и многих других «лунок»-аттракторов. При этом возможны распады,
соединения, поглощения иными системами. Признаком попадания
в некий новый аттрактор служит восстановление функционирования и воспроизводства, как правило, уже на новых началах.
Противоположностью «лифта» является «колодец» — деструктивная мегатенденция как сложившийся комплекс положительной
Глава 3. СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИСГОРИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
190 обратной связи между тенденциями упадка (падение Римской
империи в IV—V вв. или царской России в 1914—1922 г.). В этих
случаях имеет место тотальный углубляющийся кризис: система
либо распадается, служа ресурсом для роста соседних систем, либо
попадает в зону бифуркации, где аттракторами являются, как
правило, существенно более примитивные типы систем.
Возможны одновременные «подъемы» по одним «уклонам» (параметрам эффективности системы) и «скатывания» по другим.
3.3.6. Расцвет и упадок: внутренняя динамика
К чему приводят успешные стратегии в плане «движения» аспектов общества в четырех выделенных подпространствах? Успешность стратегий означает эффективность выполнения социальных
функций и способов в наличных условиях. Эта эффективность возможна только при взаимной приспособленности, релевантности
аспектов общества, когда взаимные «требования» (принуждающие
связи) их удовлетворены.
Не следует гармонизацию понимать только позитивно-моралистически. Обществу, в состав социальных функций которого
входит подавление и угнетение одних социальных групп другими, необходимы специальные институты борьбы с инакомыслием, поэтому появление мощной тайной полиции должно считаться гармонизацией обществ такого типа (к примеру, тоталитарных).
В результате гармонизации стороны общества в разных подпространствах как бы «подтягиваются» для соответствия друг другу, составляют некую устойчивую, сбалансированную в основных аспектах систему, что проявляется внешне как расцвет, а в сущностном
онтологическом плане является «захватыванием» общества определенным типом-аттрактором.
Если условия не меняются, то мы получаем случай «застрявшего» общества. Однако, как правило, вследствие действия многочисленных внутренних и внешних факторов (см. 3.3.1) условия меняются. Прежние социальные способы оказываются уже неадекватными для эффективного выполнения социальных функций
(например, не хватает продовольствия для выросшего населения или
не хватает военной мощи для противостояния усилившимся соседям). Неадекватность проявляется в вызовах, а для вызовов уже есть
наготове ответные стратегии, которые при старых условиях были
успешными.
3.3. Базовые факторы и А инам ические стратегии социальной эволюции
IQI
Общая предварительная гипотеза состоит в том, что упадок обществ определяется, как правило, именно этой «ловушкой успешных стратегий». В качестве примера приведем стратегии жесткого
подавления социального протеста, применяемые царским правительством России в XIX - нач. XX в. Они были исключительно успешными в случае с декабристами, относительно успешными в
случае с народниками в 60—70-х годах XVIH в. и в русской революции 1905—1907 гг., но оказались саморазрушительными, будучи примененными к солдатским и рабоче-крестьянским массам после
1914г. вначале царизмом, потом Временным правительством, наконец, белой армией.
Подобная ловушка поджидала и СССР. Введение танков в Венгрию и Чехословакию с последующим установлением военного режима, арестом лидеров протеста и репрессиями укрепила на многие годы «социалистический лагерь». Танки в конце 80-х годов в
Тбилиси и Вильнюсе были уже менее эффективны. Но ровно та
же стратегия, примененная в Москве деятелями ГКЧП (август
1991 г.), послужила спусковым крючком для почти молниеносного
саморазвала коммунистической системы. Разумеется, здесь взят
только самый наглядный аспект стратегий, отнюдь не претендующий на исчерпывающее объяснение сложнейшего феномена упадка, но он позволяет хорошо уяснить суть принципа «ловушки успешных стратегий».
Упадок общества всегда сопряжен с разрушением социальных
режимов, разбалансировкой и дисгармонизацией сторон общества. Оно как бы «выпадает» из аттрактора и начинает блуждать в
зоне кризиса и бифуркации, испытывая «притяжения» как от
новых, так и от старого аттрактора - прежнего режима, который
по мере углубления кризиса предстает закономерно все в более
розовом свете.
Расцвет социальной системы (локуса, общества, миросистемы,
цивилизации, ойкумены) можно понимать также как период явного преимущества данной целостности по отношению и к предшествующим периодам, и к однопорядковым окружающим системам
по наиболее значимым в соответствующую эпоху параметрам в трех
главных аспектах: военно-политическом (соотношение силы, власти, влияния), экономическом (объем и качество потребляемых
благ) и культурном (уровень развития религиозной, идеологической, эстетической, литературной, научно-философской и прочей
духовной продукции, а также уровень внешнего спроса на нее).
Глава 3. СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИСГОРИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
192
В экономическом аспекте к расцвету приводит период
интенсивного роста, т.е. повышение удельного количества благ на
каждого индивида (отличается от экстенсивного роста, когда
увеличение производства благ идет совместно с демографическим
ростом). Случаи, когда интенсивный рост достигнут в одном
локусе (обычно центре мир-империи, ядре мир-экономики,
столице страны-общества) за счет эксплуатации других локусов,
формально также приводят к расцвету, но только этого локуса
(Вавилон, Древний Рим, Великобритания и США в мировой
экономической системе, Париж XVII-XVIII вв. во Франции,
Петербург XVIII-XIX вв. в России). Очевидно, что длительность
этого локального расцвета прямо зависит от эффективной
реализации функций нейтрализации опасностей такого разрыва
(сепаратизм, социальные волнения, переход провинций под чужое
покровительство и т.д.).
Одновременный расцвет двух и более взаимодействующих целостностей возможен, но неизбежно ведет к конфликтам и/или конкуренции — борьбе за сферы влияния как в политике, так и в экономике и культуре. Упадок определяется как явление, обратное расцвету.
Иначе говоря, упадок есть период проигрыша по отношению как к
собственным прошлым периодам, так и к окружающим однопорядковым социальным системам. Возможны одновременные упадки двух
и более взаимодействующих социальных систем; упадки не «мешают» друг другу, но, как правило, «освобождают место» для последующих подъемов и расцветов тех же или соседних систем.
Коллапс (падение, крушение, конец) является крайней степенью
упадка — прекращением выполнения практически всех социальных
функций и динамических стратегий, объединяющих социальную
систему (общесистемных). Сопоставим эту функциональную интерпретацию с классическим списком признаков коллапса системы поТайнтеру [Tainter, 1988; цит. по: Sanderson 1995, р.126]:
• «разрушение властного и централизованного контроля» - пре
кращение действия общесистемных функций внутреннего порядка;
• «появляются малые государства на ранее объединенной тер
ритории и обычно борются между собой за господство» — следствие
прекращения функций внутреннего порядка и общесистемных фун
кций внешней безопасности»;
• «монументальное строительство и другие работы, поддер
живаемые государством, сильно замедляются или вовсе прекра
щаются» — прекращение выполнения общесистемной культур
ной стратегии;
33. Вазовые факторы и динамические стратегии социальной эволюции
193
• «дворцы и центральные хранилища опустевают, равно
как
прекращается рыночный обмен и централизованное распределение
продовольствия», «пропитание и другие материальные нужды ста
новятся делом локального самообеспечения» - прекращение вы
полнения общесистемных функций жизнеобеспечения;
• «технология возвращается к простейшему уровню, который
доступен на локальном уровне» - следствие прекращения общеси
стемных функций воспроизводства инфраструктуры (как правило,
с дорогими и сложными технологиями);
• «значительное и обычно быстрое снижение величины и
плотности населения» - следствие бегства, массовой гибели от
голода, болезней, насилия, междоусобных войн, снижения рож
даемости, которые, в свою очередь, являются следствиями пре
кращения выполнения общесистемных функций жизнеобеспече
ния, поддержки инфраструктуры, внутреннего порядка и внеш
ней безопасности.
3.3.7. Принципы социальной эволюции
Эволюция в данном случае понимается как совокупность разноскоростных и разномасштабных, эндогенных и экзогенных, взаимообусловленных и автономных процессов изменения и смены
форм жизни (в том числе в человеческом роде).
Тренд-структуры и коэволюция. Количественные изменения в
истории объясняются через понятие тренд-структуры. Качественные и структурные изменения объясняются через коэволюцию совместное действие законов эволюции социальных форм, культурных образцов, психосферы и биотехносферы (где «технический прогресс» и биологическая эволюция являются подпроцессами).
Тренд-структура и законы коэволюции «сфер бытия» направлены прежде всего на объяснение непреднамеренных изменений в
истории как следствий реализации динамических стратегий.
Принцип коэволюции аспектов истории. В истории человечества
в результате осуществления серий разнородных динамических стратегий (см. выше) изменения и наслоения происходят в каждой «сфере бытия» - биотехносфере, психосфере, культуросфере и социосфере. Связь этих эволюции состоит во взаимном предоставлении
новых ограничений и новых возможностей. Кроме того, эволюция
культуросферы поставляет новые образцы для развития элементов
остальных сфер.
7. Заказ № 673.
194
Глава 3. СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИСТОРИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
Для эволюции социальных форм сформулированы
отдельно принципы взаимного соответствия форм, подчиненияинсталляции форм, диверсификации, унификации, интеграции и
др. Каждый принцип снабжен перечнем факторов стимуляции или
торможения тенденций и историческими примерами. Эти
результаты требуют изложения в отдельной работе.
Историческая динамика выявляется через синтез понятий, базовых динамических факторов, динамических стратегий трендструктур (контуров положительной и отрицательной связи между
тенденциями, порожденными динамическими стратегиями [Розов,
1992, гл. 4; Collins, 1995), принципов эволюции социальных форм и
культурных образцов. Могут быть предложены некоторые общие
принципы исторической динамики и социальной эволюции, объединяющие введенные понятия.
Принцип горизонтов развертывания. Следствием каждой успешно осуществленной динамической стратегии является резкая смена
условий и ресурсного обеспечения для нее же и остальных динамических стратегий; соответственно «закрываются» старые, но нередко «открываются» новые горизонты развертывания, т.е. возникает
«свободное пространство» для реализации «новых изданий» динамических стратегий.
Принцип стратегической инерции. Каждый социальный субъект
(индивид, группа, сообщество) при возникновении затруднений
(нарушении или неадекватности режимов) использует ту стратегию
поведения, которая, согласно его исторической памяти, была успешна при преодолении затруднений в прошлом; отказ от упорного следования прежним стратегиям происходит лишь в результате
драматического провала, истолкованного как дискредитация стратегий, и только при наличии альтернативных стратегий с положительным подкреплением.
Принцип социальной трансформации. Продолжительное действие
мегатенденции (взаимоусиления тенденций изменения ключевых
переменных экологического, социального, психологического и
культурного режимов) в комбинации со стратегиями экспансии
новых социальных форм и культурных образцов социальными
группами, получившими наибольшее влияние, являются необходимыми и достаточными условиями качественной трансформации
— смены типа общества. Новый стабильный тип общества устанавливается при преобладании отрицательных связей между тенденциями над положительными, характеризуется преимущественным
3.3. Базовые факторы и динамические стратегии социальной эволюции
195
распространением новых социальных форм и режимов, а также
результатами взаимоприспособления режимов, утверждающими
интересы и легитимность новых элит и соответствующими
принципу режимной релевантности (см. 3.1.4).
Принцип распространения социальных форм. Социальные формы,
как правило, с течением времени заполняют все «свободное пространство», где они обнаруживают свою эффективность. Они также имеют тенденцию вытеснять менее эффективные «конкурирующие»
формы (через подражание, принуждение, изоляцию носителей старых форм или их физическое уничтожение) при условии отсутствия
специальных противодействующих факторов. Распространение социальных форм (равно как и культурных образцов) является надстройкой над более фундаментальным биологическим принципом
распространения популяции — увеличения ее численности и ареала
расселения при достаточных ресурсах и отсутствии специальных
противодействий.
Принцип диверсификации. Эффективные социальные формы
каждой локальной общности становятся все более отличны от форм
других общностей. Эта тенденция диверсификации основана на законе социокультурного обособления каждой относительно изолированной общности [Коллинз, 1994, с.72] и накапливающихся последствий приспособления к местным особенностям окружения.
Принцип унификации. Направление унификации социокультурных форм, напротив, осуществляется в условиях пространственного объединения локусов (на политической, культурной, экономической основе), наличия влиятельных социальных сил, видящих
достижение своих интересов через унификацию. В этих случаях с
точки зрения потребностей людей (например, полноты власти для
«верхов» и личной безопасности, сохранения статуса для «низов»)
единство социокультурных форм становится эффективнее, чем их
различие.
Принцип интеграции. Интеграция социальных форм означает
приведение их в соответствие друг к другу, эффективное с точки
зрения взаимодействия (например, обмена и кооперации), но с
минимальной унификацией. Интеграция имеет место в условиях
сочетания факторов роста взаимовыгодных взаимодействий между
локусами и отсутствия социальной силы, заинтересованной и способной осуществить унификацию. Случаи диверсификации в этносах, унификации в государствах (особенно тоталитарных) и интеграции в экономическом обмене широко распространены и обще-
1 Об
Глава 3
· СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИСГОРИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
известны. Приведем сквозной пример: разнообразие форм родства,
известных в антропологии, есть продукт диверсификации социальных форм семейной жизни. Принудительное введение политико-религиозными лидерами, а затем государствами единого института брака, к примеру: моногамного (через обряды, традиционные
и правовые запреты многоженства, многомужества, инцеста) есть
яркое проявление тотальной унификации. Рост терпимости в ряде
западных стран последних десятилетий по отношению к нетрадиционным формам браков («шведская семья», допускающая инцест,
«жизнь втроем», гомосексуальные браки и т.д.) при обязательном
выполнении некоторых общезначимых норм (например, касающихся воспитания детей, выполнения брачных контрактов, норм гражданского права) может рассматриваться как новая тенденция к интеграции в данной сфере.
Широко распространившиеся в результате объединения ранее
изолированных локусов, последующей унификации или интеграции формы называются доминантными, а сохранившиеся в пространственной или социальной периферии разнообразные версии
этих форм — рецессивными.
Принцип кризисной инверсии форм. Эффективность любых социокультурных форм рано или поздно снижается вплоть до исчезновения (вследствие исчерпания ресурсов, изменения потребностей,
появления соперников, утраты соответствия между формами и т.д.),
что приводит к их кризису и возможной дискредитации. При этом в
наибольшей степени вытесняются доминантные формы, в то время
как некоторые рецессивные формы в новых условиях могут оказаться наиболее эффективными и занять «освободившееся» пространство. Никаких гарантий эффективности имеющихся форм нет, но
при большей диверсификации (большем числе рецессивов) вероятность «попадания» выше. Данный принцип построен как гипотетический перенос на социосферу соответствующего известного и
доказанного закона в эволюции биосферы.
3.3.8. Роль исторических событий в социальной эволюции
Исторические события имеют своими последствиями существенные изменения хотя бы одного режима (экологического, социального, культурного или антропного) в рамках всего общества.
Получается, что отнюдь не все дворцовые перевороты, войны и мятежи имеют статус исторических событий, но только те, которые
3.3. Вазовые факторы и динамические стратегии социальной эволюции
197
привели к смене социальных функций и социальных способов,
реализующихся через толщу базовых процессов жизнедеятельности
в обществе. Каждое историческое событие (к примеру,
Французская революция) может быть представлено двояко: вопервых, феноменологически, как это обычно и делается в
эмпирической истории, через совокупность, цепь или сеть
локальных событий (и взятие Бастилии, и заседания Конвента, и
мятежи в Вандее были вполне локальными событиями), вовторых, системно через внутренние трансформации сущностных
основ общества. Что же это за трансформации?
Согласно теоретическому критерию, существенное изменение
режима, вызванное историческим событием, должно включать изменение структуры социальных функций и социальных способов в
масштабе всего общества. Теперь можно уточнить поставленный
выше вопрос. Каково системное объяснение смены социальных
функций вследствие исторических событий? Новая функция не
может появиться иначе чем успешный ответ на вызов — кризисные
проявления отсутствия этой функции, ставшей необходимой в новых условиях. Такими ответами являются стратегии, причем в масштабе долговременных изменений, затрагивающих все режимы общества, это, как правило, динамические стратегии.
Исторические события, с одной стороны, должны быть осмыслены как зарождения, этапные вехи развития и завершения динамических стратегий. С другой стороны, дефицит новых функций
тоже не возникает «из ничего». К нему обычно приводит совместное действие одного или нескольких базовых факторов с последствиями (как правило, непреднамеренными) динамических стратегий. Сущность этих сложных изменений раскрывается в нашей
модели через понятия тренд-структур и мегатенденций. Таким образом, исторические события — это точки «переключения» связей
в тренд-структурах, характерным примером чего является начало роста уже не страха, а озлобления и агрессии при наращивании репрессивных действий властей. По сути дела, здесь отрицательная обратная связь (строже наказания - меньше протеста) переключается на
положительную обратную связь (строже наказания — больше протеста). Это переключение обычно происходит не постепенно, а сразу
и лавинообразно, когда «чашу терпения» переполняет вполне
определенное историческое событие. Поскольку именно в результате такого рода «переключений» возникают мегатенденций устойчивые комплексы положительных обратных связей, можно
Глава 3. СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ, МАКРОИаОРИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ И МОДЕЛИ ДИНАМИКИ
198
предположить, что начало, этапные вехи развития и завершение мегатенденций также проявляются феноменально как вполне конкретные и известные исторические события.
Предложенный арсенал концептуальных средств, очевидно, не
полон и нуждается в многократной проверке на интерпретируемость
и эвристичность — возможность с его помощью строить верифицируемые и фальсифицируемые теории. Дальнейшее изложение уже накопленного опыта теоретико-исторических исследований (см. разд. 4),
систематической методологии теоретических исследований в исторических и социальных науках (см. разд. 5) и обобщенный метод теоретической истории (разд. 6) как раз направлены на формирование
целостного и строгого подхода применения построенного в данном
разделе арсенала понятийных орудий мышления об истории.
Глава 4
ОПЫТ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ:
ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
В предыдущих разделах настоящей работы обосновывался тезис о первостепенной значимости теоретической истории для дальнейшего развития философии истории, социальных и исторических наук. При этом кардинальным вопросом оставалась сама реальность теоретической истории
как науки - наличие некой критической массы сильных работ со значимыми убедительными результатами. Данный раздел является ответом на
этот законный вопрос и представляет несколько исследовательских программ, показывающих достигнутый за последние десятилетия уровень развития теоретической истории.
Изложение хода рассуждений каждого автора и основных результатов
будет сопровождаться комментариями, направленными прежде всего на
выявление логической и методологической схемы исследования, так как
следующие разделы будут посвящены детальному обсуждению методологии и методов теоретической истории.
Материал расположен в целом согласно хронологической последовательности предметов обсуждаемых исследований, а также с учетом ориентации «от локального к целому». Таким образом, будет намечен пунктир
точечных, сравнительных и охватывающих теоретико-исторических исследований, пронизывающий всю толщу всемирной истории. Мы начнем
с анализа взаимодействия факторов развития общества и политогенеза в
догосударственных («примитивных») обществах (работа A.B. Коротаева).
Эту тему продолжит изложение теории происхождения государства и политической эволюции, истории соответствующей исследовательской программы (Р. Карнейро). Далее обратимся к сравнительному исследованию
социальных революций как распадов государства (Т. Скочпол). Содержательно связана с этой теорией геополитическая теория, объясняющая циклы расширения/сокращения военно-политической мощи держав, закономерности распада больших империй, от доиндустриальных аграрных
империй до распада Варшавского блока и СССР как Советской империи
(Р. Коллинз). В свою очередь, с этими пространственными паттернами
политической географии связан подход «концептуального картирования»,
примененный для объяснения социокультурного и политико-экономичес-
Глава 4. ОПЫТ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ: ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
200 кого разнообразия, закрепленного в современной карте Европы (С.
Рок-кан). Наконец, коротко обрисован охватывающий подход объяснения
специфики взаимодействия Европы с разными мировыми регионами,
т.е. фактически предметом теоретической истории здесь является уже
глобальная современность (Э. Вульф, Ф. Бродель, И. Валлерстайн).
Буквенные сокращения переменных, логические схемы и таблицы - это,
как правило, результат реконструкции, если специально не оговорено обратное, поэтому ответственность за возможные ошибки в них лежит на авторе этих строк, а не на авторах реконструируемых исследований.
4.1. Факторы классообразоваиия
и политогенеза
(исследование A.B. Коротаева)
4. Ί. 7. Взаимосвязь переменных
Работа A.B. Коротаева представляет и содержательный, и методический интерес. В содержательном плане проведена убедительная критика казавшихся незыблемыми постулатов (усиленных авторитетом Маркса и Энгельса) о причинах происхождения классов
и государства, причем критика не голословная, а подкрепленная
грамотным обобщением большого эмпирического материала. Представлены и эмпирически подкреплены альтернативные гипотезы
объяснения. В методическом плане особый интерес представляет
искусная работа с порядковыми шкалами - наиболее перспективным типом шкал для теоретической истории (см. 1.4.7).
Вначале A.B. Коротаев рассматривает связи между традиционными понятиями-переменными:
• уровень развития земледелия (РЗ);
• производительность труда (ПТ);
• производство/непроизводство прибавочного продукта (П.П);
• уровень социальной стратификации (СС);
• уровень государственного развития или политической цент
рализации (ГР).
Ставится задача проверки общепринятой в отечественной и
широко распространенной за рубежом «автоматической» (термин
Р. Карнейро, см. 4.2.1) концепции, состоящей в том, что развитие
земледелия (рост РЗ) вело к повышению производительности труда
(рост ПТ) и в результате к получению прибавочного продукта (ПП),
4.1. Факторы классообразования и политогенеза
2Ai
что, в свою очередь, обусловило появление классов (рост СС) и последующее развитие государственности (рост ГР).
Итак, предстоит опровергнуть концепцию, логика которой может быть выражена такой формулой: РЗ —» ПТ -» Π Π —» СС —» ГР.
Под сомнение ставится связь ПТ -> ПП. Если бы было верно, что
рост ПТ необходим и достаточен для роста ПП, то при высокой
производительности труда всегда производился бы прибавочный
продукт, а в случае низкой не производился бы. Факты же говорят в
точности об обратной картине: ранние земледельцы Тропической
Африки имели прекрасные возможности для производства прибавочного продукта, но не делали этого; китайские крестьяне, чья
производительность труда (вследствие неблагоприятных экологических условий) была существенно ниже, регулярно производили
прибавочный продукт. Причем этот пример вовсе не единственный,
он находит множественные и разнообразные подтверждения, общий смысл которых таков: во всех случаях, когда ранние земледельцы и охотники-собиратели имеют высокую производительность труда, они сами никогда не пользуются этим для получения
прибавочного продукта, а просто имеют меньшую продолжительность рабочего дня [Коротаев, 1991, с. 142, 143; Clark and Haswell,
1966, p. 81-83; Carneiro, 1970, etc.; cp. 4.2.1.1].
Когда же люди начинают производить прибавочный продукт?
Это происходит всегда при наличии дополнительных внешних социальных условий: либо их принуждают к этому, либо они сами заинтересованы обменивать этот продукт на блага, которые не могут
произвести сами [Carneiro, 1970, р. 734]. Опять же известны случаи,
когда производство прибавочного продукта по принуждению или ради
обмена, к примеру, охотниками-собирателями, которых государство
облагало данью, вовсе не приводило к классовому расслоению сообщества [Долгих, 1960; Коротаев, 1991, с. 138]. Таким образом хотя и
не опровергается, но ставится под сомнение связь ПП —> СС, т.е.
«автоматическая» социальная стратификация и классообразование
в результате производства прибавочного продукта. Более того, напрашивается предположение об обратной причинной связи — влиянии социальных факторов (к примеру, развития государственности) на производство прибавочного продукта.
Сомнительна также связь РЗ -» ПТ в долговременной перспективе, поскольку в процессе развития земледелия осваиваются все
более и более неудобные, менее плодородные почвы, при обработке которых даже усовершенствованными методами (плуг, тягловый
Глава 4. ОПЫТ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ: ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
202 скот, ирригация, «пар», удобрения) производительность труда
иногда не растет, а падает. «И имеются все основания
утверждать, что по крайней мере в некоторых классовых обществах
с развитым земледелием производительность труда в сельском
хозяйстве была заметно ниже, чем у многих доклассовых ранних
земледельцев» [Ко-ротаев, 1991, с. 143].
Есть ли сама связь между развитием земледелия, классообразованием и политогенезом? Иными словами, как соотносятся шкалы
РЗ, СС и ГР? Комбинации значений по этим шкалам встречаются
самые разные. В ситуации такого рода Коротаев использует атлас
систематизированных описаний 186 ранних обществ как базу данных и строит таблицы частоты встречаемости обществ с разными
комбинациями значений поданным шкалам [Murdock, 1981].
4.Ί.2. Использование шкал порядка
Ясно, что точные численные значения по выделенным переменным либо в принципе невозможны либо практически недоступны,
поэтому Коротаев широко использует шкалы порядка. Некоторые
шкалы берутся из источников, некоторые составляются заново.
Теперь посмотрим, как прошкалированы семь указанных выше переменных, исследуемых в работе Коротаева. Приведем в качестве
примера первую таблицу Коротаева.
Таблица 1
Типы хозяйства и уровень классовой стратификации
Уровень
0
1
2
3
Итого
А
Б
В
Итого
39
18
5
0
62
6
21
11
2
40
6
14
14
29
57
51
53
30
25
159
Названия строк в таблице означают уровень классовой стратификации (от 0 — низшего до 3 — высшего), а названия столбцов — уровни развития земледелия (от А - присвающего хозяйства до В — высокоразвитого интенсивного земледелия). В ячейках таблицы проставлено количество обществ с признаками,
4.1. Фзкторы классообразования и политогенеза
2Q1
подпадающими под определения соответствующих ступеней выбранных для таблицы шкал порядка. Совершенно очевидна «диагональ» от верхнего левого к нижнему правому углу таблицы.
Однако Коротаев использует точные статистические методы, а
именно подсчитывает коэффициенты: квадратичной сопряженности (74,7), Чупрова (0,43) и Крамера (0,48). Связь признается
явно существенной. Такая же таблица строится для выявления
связи РЗ и ГР, причем связь оказывается еще более сильной (соответственно 82,6, 0,52 и 0,52). Итак, связи РЗ-СС и РЗ—ГР убедительно подтверждены. Однако общепринятая логическая цепочка объяснения частью опровергнута, частью подвержена серьезному, основанному на фактических данных сомнению.
Переменные «производительность труда» ПТ и «производство
прибавочного продукта» ПП не то чтобы не значимы, но явно не
служат главным промежуточным звеном в причинной связи от
«развития земледелия» РЗ к «социальной стратификации» СС и
«государственному развитию» ГР. Кроме того, сама направленность причинной связи может быть обратной, например от развития государственности к большей интенсификации хозяйства
и соответствующему принуждению производить прибавочный
продукт, пусть даже при низкой производительности труда.
4.1.3. Проверка гипотез с помощью таблиц
После выполнения критической задачи («подготовки теоретического поля») Коротаев приступает к выдвижению и проверке собственных гипотез. В ходе этой работы он построил и обсчитал 30 таблиц, в принципе схожих с табл. 1, причем в некоторых весьма сложных таблицах используются не две, а три шкалы [Коротаев, 1991,
табл. XVII-XIX, XXI, XXII-XXVIII]. Не имея возможности в деталях воспроизводить все рассуждения, отсылая интересующихся читателей к этой образцовой теоретико-исторической работе, отметим важнейшие логические и методические ходы.
Были заявлены альтернативные связующие переменные:
• общая среднегодовая продолжительность рабочего дня (ОРД) ;
• среднегодовая продолжительность рабочего дня земледельцев
«в поле» (РДП);
• размер общины (РО);
• плотность населения (ПН);
• уровень развития техники хранения продуктов питания (ТХ);
204
Глава 4 ОПЫТ
ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ: ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
• средства коммуникации (СК);
• неравномерность хозяйственно-экологических условий, т.е.
наличие/отсутствие перепадов производства продовольствия по го
дам и сезонам (НУ).
В то время как производительность труда при развитии земледелия практически не росла или даже падала, четыре других показателя (РДП, ПН, РО и ТХ) существенно возрастали, особенно
плотность населения [Коротаев, 1991, с. 147]. Указано также на
значимость средств коммуникации, причем обоснование проводится через демонстрацию (опять через таблицу) того факта, что
при существенно меньшей плотности населения уровни социальной стратификации и развития государственности у экстенсивных
скотоводов (кочевников) близок к уровню тех же параметров земледельцев, что интерпретируется как эффект «сближения» через
развитые средства коммуникации - верховую езду кочевников в
условиях открытой степи [Там же, с. 157]. Подтверждена связь указанных выше переменных с ростом социальной стратификации и
развитием государственности.
Каждая связь здесь обоснована через таблицы, подобные табл.1
[Там же, с. 148—155], а в целом по методу сопутствующих изменений
следует признать причинную связь между РДП, ПН, РО, ТХ и СК, с
одной стороны, и СС, ГР - с другой, притом что направленность
этой связи пока не известна, хотя напрашивается гипотеза о мегатенденции как замкнутом устойчивом комплексе положительной
обратной связи между тенденциями [см. 3.3.3; Розов, 1992, гл. 3-4].
4.1.4. Пример анализа фактора:
наличие технологий хранения
В качестве частного примера возьмем изучение фактора технологий хранения (ТХ). На основе тонкого анализа таблиц Коротаев делает вывод об относительной автономности фактора ТХ, который зависит больше от хозяйственно-экологических условий неравномерности производства продовольствия по сезонам и годам (переменная НУ). На ранних ступенях развития общества уровень ТХ не особенно значим, потом становится весьма важным:
чем более развита техника хранения, тем на более высокие ступени по стратификации и государственности способно подняться общество. Выясняется, что без техники хранения запасов практически нет обществ с выраженными классами и государством, с
4. Ί. факторы классообразования и политогенеза________________ ^ ^ _________
205
размерами общины более 400 человек. Иногда количественный анализ дополняется качественным, например при рассмотрении таблицы соотношения ТХ-РЗ-СС выяснилось, что аномально большое
число обществ с высокой классовой стратификацией и отсутствием техники хранения состоит в большинстве из скотоводческих
обществ, но скот уже является запасом продовольствия, т.е. аномалия оказывается добавочным подтверждением тезиса [Там же,
с. 170]. Наконец, на поздних стадиях социального и государственного развития фактор ТХ вновь теряет значение, поскольку к этому времени уже практически все общества обладают этими технологиями. Содержательный анализ количественных характеристик таблиц трудно поддается логической реконструкции,
поэтому для детального знакомства с таким подходом отсылаем
читателя к статье Коротаева,
4.1.5. Итоги исследования
В содержательном плане выводы Коротаева вполне убедительны и позволяют по-новому взглянуть на истоки человеческой истории, устранить или по меньшей мере подвергнуть сомнениям устоявшиеся догмы. Вместе с этим остается неясность относительно
главного источника динамики исторического развития в эту эпоху.
В следующем разделе эта неясность будет устранена, поскольку на
этот вопрос сильнейшим ответом является теория стесненности
Роберта Карнейро. Результаты Коротаева полностью укладываются
в модель классических работ Карнейро, служат детализацией и
эмпирическим подтверждением некоторых моментов этой модели,
связанных с отношениями между плотностью населения, принуждением к труду, источниками развития инфраструктуры (технологий хранения, средств коммуникации и т.д.). В то же время по каким-то причинам Коротаев оставляет без внимания главное ядро
теории Карнейро - стесненность и войны (см. 4.2.6). Скорее всего,
атлас Мердока не дает достаточных данных для эмпирического анализа соответствующих переменных.
В методическом плане наибольший интерес представляет метод работы с порядковыми шкалами. Статистическая корреляция становится возможной лишь при большом N (количестве
случаев доаграрных и раннеаграрных обществ). Таких «подарков»
для теоретической истории, как фундаментальный компендиум
Мердока, крайне мало. Поэтому вряд ли стоит рассчитывать на
Глава 4. ОПЫТ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ: ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
206 статистику как на главное средство анализа. Теоретическая
история, как правило, имеет дело с небольшим числом случаев,
поэтому
логический
анализ
представляется
более
перспективным, чем статистический. В то же время становится
очевидно, что запросы теоретической истории (в широком
смысле) рано или поздно должны стать одним из главных
оснований
для
построения
концептуального
каркаса
антропологических и прочих баз данных (справочников и т.д.),
касающихся прошлого и настоящего человеческих обществ.
Работа Коротаева показывает, что даже при таком внушительном объеме имеющихся данных, удачно определенных и прошкалированных переменных, умелом построении и тонком анализе
таблиц, все равно для ответа на центральные вопросы не хватает
качественного детального, в данном случае антропологического,
анализа единичных случаев. Это приводит нас к главному моменту напряженности - соотношению между качественным анализом случаев и формальным (логическим или количественным)
анализом взаимодействия переменных в теории истории. На наш
взгляд, именно налаживание прочной логической и методической
связи между этими, казалось бы, диаметрально противоположными исследовательскими подходами и установками является главной
и наиболее перспективной точкой роста теоретической истории.
Подтверждением этого тезиса является славная история появления теории Роберта Карнейро о происхождении государства и становления соответствующей исследовательской программы.
4.2. Происхождение государства:
реконструкция исследовательской
программы Роберта Карнейро
Первая публикация по теории происхождения государства датируется 1961 г. [Carneiro, 1961], но мы обратимся к периоду уже
достаточно зрелой, проверенной исследовательской программы и
попробуем реконструировать логику развертывания теории.
4.2. Ί. Карнейро реструктурирует теоретическое поле
В начале своей классической статьи «Теория происхождения государства» Роберт Карнейро приводит основные известные теории
4.2. Происхождение государства: реконструкция...
207
и подвергает их критике, приводя эмпирические
аргументы [Carneiro, 1970]. Он обсуждает следующие теории,
объясняющие происхождение государства.
• Волюнтаристические теории: теория общественного догово
ра (Гоббс, Руссо);
• «автоматические теории», в том числе марксистские (Эн
гельс, Чайлд, Фрид);
• ирригационная теория (Виттфогель);
• принудительные теории: теория завоевания пастухами земле
дельцев (Оппенгеймер).
Карнейро отказывается рассматривать теории общественного
договора как чисто умозрительные конструкции, не подкрепленные ни одним реальным историческим примером.
4.2.1.1. Против «автоматических теорий». Наиболее распространенной из так называемых волюнтаристических теорий является
«автоматическая» теория происхождения государства, которую Карнейро связывает с именем Гордона Чайлда, но в ней найдет много
знакомого и отечественный читатель, воспитанный на трудах Энгельса и Маркса (либо на исторических учебниках, воспроизводящих, как правило, туже концепцию политогенеза). Согласно автоматической теории,
изобретение сельского хозяйства автоматически вызвало прибавочный пищевой продукт, позволив некоторым индивидам отойти от пищевого производства и стать гончарами, ткачами, кузнецами, каменщиками и т.д., осуществляя таким образом экстенсивное разделение
труда. Из этой специализации развилась политическая интеграция, которая объединила ранее независимые сообщества в государство
[Carneiro, 1970, р. 733; ср. 4.1.1].
Сам Карнейро видит главную трудность этой теории в том,
что сельское хозяйство не создает автоматически прибавочного
пищевого продукта, и это подтверждается эмпирическими фактами: например, известно, что индейцы Амазонии сами не производили прибавочного продукта, хотя и были способны к этому
технологически, поскольку под влиянием европейцев стали производить его в целях продажи. Итак, заключает Карнейро, необходим некий социальный механизм, вызывающий актуализацию
способности к производству прибавочного пищевого продукта.
Рассмотрим этот случай в терминах методологии исследовательских программ.
Приведем последовательность тезисов автоматической теории А.
208
Глава 4. ОПЫТ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ: ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
al). Появление сельского хозяйства и развитие земледелия автоматически приводит к появлению прибавочного пищевого продукта (РЗ -> ПП).
а2). Наличие прибавочного продукта автоматически приводит к
разделению труда (ПП -> РТ).
аЗ). Разделение труда автоматически приводит к развитию политической интеграции, появлению государства (РТ -> Π Г).
а4). Таким образом, развитие земледелия автоматически приводит к появлению государства (РЗ -» ПГ).
Слово «автоматически» можно интерпретировать либо в сильной версии «всегда, при любых условиях» (al), либо в слабой версии «как правило, при наличии обычных условий и отсутствии специфических препятствий» (аГ). Эмпирический аргумент Карнейро
опровергает тезис al через использование классического правила
modus tollens. Если верно al, то владеющие издавна (с доколумбовой эпохи) сельскохозяйственными технологиями индейцы Амазонии должны были производить прибавочный пищевой продукт, но
они не делали этого:
(al) РЗ->ПП
РЗ
нетПП
Следовательно, не-al (неверна сильная версия тезиса РЗ —» ПП
автоматической теории происхождения государства).
Можно возразить, что имелась в виду не сильная, а слабая версия обусловливания: не всегда, а лишь иногда сельское хозяйство
приводит к прибавочному продукту. На это у Карнейро есть адекватный ответ. Конечно, могло бы быть, что индейцы Амазонии
просто не способны были к производству прибавочного продукта
(например, вследствие недостатка природных ресурсов или недостаточного уровня технологии обработки земли — условие недостатка УН). Карнейро показывает, что они вполне были на это
способны, подтверждая фактом производства такого продукта при
тех же ресурсах и технологиях, но при наличии специфического
условия: побуждения европейцами прибавочного производства
пищевой продукции на продажу. Итак:
(аГ)нетУН->(РЗ->ПП)
нет УН, есть РЗ, нет Π Π
Следовательно, не а Г (неверна слабая версия тезиса РЗ -» Π Π
автоматической теории происхождения государства).
4.2. Происхождение государства: реконструкция...
4.2.1.2. Против гидравлической теории Виттфогеля. Гидравли
ческая теория Карла Виттфогеля [Wittfogel, 1957] также принадле
жит к группе волюнтаристических. Если коротко, она состоит в том,
что люди в засушливых местностях научились осуществлять ирри
гационные работы по задержке и проведению воды вначале в своих
местечках, а затем осознали возможность объединения ороситель
ных систем, т.е. организации масштабной 'гидравлической деятель
ности (ГД). Это потребовало централизованной администрации,
развитие которой и означало появление государства (ПГ).
Логический статус главного тезиса данной теории при внимательном рассмотрении отличается от тезисов автоматической теории. Здесь утверждается не только то, что всякая масштабная гидравлическая деятельность приводит к возникновению государства
(ГД _^ ПГ), но и то, что каждый случай автохтонного происхождения государства вызван именно гидравлической деятельностью
(ПГ -> ГД). Иначе говоря, тезис теории Виттфогеля состоит в необходимости и достаточности гидравлики по отношению к автохтонному появлению государства или эквивалентности суждений
о наличии каждого явления (ПГ <=> ГД). Такое логическое отношение позволяет Карнейро опровергнуть гидравлическую теорию
следующим образом [Carneiro, 1970, р. 734]: археологические находки с очевидностью показали наличие полноценных государств
(ПГ) в Месопотамии, Китае и Мексике (т.е. именно в случаях автохтонного происхождения государства, указанных самим Виттфогелем) до наличия там масштабной гидравлической деятельности
(ГД). Таким образом:
ПГ <=> ГД
ПГ
н е т Г Д
_
_
Следовательно, неверно, что Π Γ <=> ГД.
Если бы тезис Виттфогеля соответствовал импликации (ГД -> ПГ),
то указание на наличие автохтонного государства без масштабной
ирригации (0 -» 1) не могло бы служить опровержением.
4.2.1.3. Против ядра волюнтаристических теорий. Крайне ин
тересна логика более общего опровержения волюнтаристических
теорий в целом, т. е., условно говоря, исследовательской програм
мы с ядром «люди по своей воле решают, быть или не быть госу
дарству». Карнейро берет на себя смелость утверждать, что вся
громадная толща всемирной истории демонстрирует «неспособ-
Глава 4. ОПЫТ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ; ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
210 ность
политических единиц отказаться от своей
суверенности
в
отсутствие
жесткого
внешнего
принуждения» [Там же]. Заявив это, он считает оправданным
отставить все волюнтаристические теории и обратиться к иной
парадигме. Реконструируем логику проведенного рассуждения и
посмотрим, достаточно ли для этого логических оснований.
Имеется главный тезис v l «общей волюнтаристической
теории».
vl) Люди сами по своей воле решают, объединяться ли им в
политически суверенное единство (с государством) или отказываться от этого.
Кроме того, Карнейро неявно использует некий принцип здравого смысла, который можно сформулировать таким образом:
v2) Если люди сами по своей воле что-либо решают, то в истории
должны быть представлены варианты разных решений, обусловленных именно волей самих людей, а не внешним принуждением.
Если оба тезиса vl и v2 верны, то должен быть верен и тезис
v3 следующего содержания:
v3) В истории должны быть представлены как случаи сознательного объединения в политически суверенную единицу, так и случаи сознательного отказа от этого объединения и политической суверенности, причем без внешнего принуждения.
Однако выясняется, что примеров последнего типа вообще нет
(если верить Карнейро), несмотря на огромные объемы информации о многотысячелетней истории весьма большого числа стран и
народов. Следовательно, один из начальных тезисов неверен, но
поскольку правомерность тезиса здравого смысла вообще не ставится под сомнение (ибо Карнейро даже его не формулирует), то
отвергнуть приходится именно главный тезис «общей волюнтаристической теории». Логическая схема такова:
1 - и ш а г : (vl
&v2)-> v3
не v3
Следовательно, не (vl & v2).
Тут опять использовано классическое правило modus tollens, далее:
2 - й шаг: He(vl & ν2) v2 (принимается без
доказательств как самоочевидное)
Следовательно, не vl, т.е. неверно, что люди сами по своей воле решают, объединяться ли им в политически суверенное единство (с государством) или отказаться от этого.
4.2. Происхождение государства: реконструкция...
Фактически отвергнуто само ядро целой «волюнтаристической
исследовательской программы» по изучению происхождения государства, после чего Карнейро (с полным на то правом, как нам представляется) обращается к иной исследовательской программе — «теориям принуждения».
4.2.2. Самоопределение в рамках «теорий принуждения»
Вначале Карнейро соглашается с самим принципом принуждения
как объяснительным по отношению к происхождению государства:
Ближайшее рассмотрение истории показывает, что только теория принуждения может объяснить подъем государства. Сила, а вовсе не просвещенный эгоизм, есть механизм, по которому шла политическая
эволюция шаг за шагом, от отдельной деревни к государству [Carineiro,
1970, р. 734].
Карнейро указывает на долгую историю этого подхода (начиная с Гераклита), называются имена Г. Спенсера, Л. Гумпловича,
Г. Ратценхофера и Ф. Оппенгеймера. Таким образом, по сути, Карнейро говорит об альтернативной исследовательской программе,
принимает ее главный тезис и собирается развивать свою теорию
именно в этих рамках. Развитие новой теории отвечает на аномалии старой. Карнейро отталкивается от теории Франца Оппенгеймера, согласно которой государство выросло из соединения
производственных способностей оседлых земледельцев с энергией пастухов-кочевников, произошедшего в результате завоевания первых последними. Указывается на две аномалии:
Во-первых, она (теория Оппенгеймера. - Н.Р.) не способна объяснить
появление государств в аборигенной Америке, где не было пастушеского кочевничества. Во-вторых, сейчас хорошо установлено, что пастушеского кочевничества не было и в самом Старом Свете до того, как
появились первые государства [Там же].
Логическая схема обоих опровержений здесь та же, что в случае
с гидравлической теорией Виттфогеля (см. 4.2.1): из появления в
эмпирической истории автохтонных государств при отсутствии необходимого и достаточного условия (масштабной ирригации у Виттфогеля, наличия самих пастухов-кочевников, которые должны бы
были завоевать оседлых земледельцев у Оппенгеймера) делается
вывод о неверности самого тезиса о том, что соответствующее условие является необходимым и достаточным. Итак, теория Оппенгеймера отвергается на основе двух серьезнейших аномалий (соответ-
212
Глава 4. ОПЫТ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ: ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
ствующих двум частям света, где зарождались государства).
Подвергает ли Карнейро сомнению сам тезис о насилии, войне,
завоевании? Вовсе нет, он и не должен этого делать, поскольку
работает в рамках группы «теорий принуждения» (читай:
исследовательской программы), а в рамках программы к тезисам
ядра нельзя применять правило modus tollens [Лакатос, 1994].
Карнейро абстрагирует тезис о насилии и войне от конкретики
теории Оппенгеймера и приводит в подтверждение его
эмпирический тезис (из исторических и археологических
свидетельств) о повсеместности войны, о том, что она каждый раз
сопутствовала самым ранним известным стадиям развития
государства в Месопотамии, Египте, Индии, Китае, Японии,
Греции, Риме, Северной Европе, Центральной Африке, Полинезии, Центральной Америке, Перу и Колумбии. Неужели нет
ни одной аномалии? Найдись хоть один случай автохтонного появления государственности при отсутствии войны и насилия, и можно хотя бы усомниться в универсальности «исследовательской программы принуждения». Такой случай, казалось, был: цивилизация
Майа. Многие годы исследователи не находили никаких намеков
на военные действия в ранней истории Майа и верили, что это миролюбивое теократическое государство родилось без участия войны. Увы, Карнейро развеивает и этот миф: благодаря археологическим раскопкам были обнаружены и изображения пыток пленных,
и остатки земляных валов явно оборонительного назначения.
Далее Карнейро сам явно выражает логику своего исследования,
говоря, что война необходимое, но вовсе не достаточное условие происхождения государства (ПГ) по той причине, что военные действия
(В) действительно были повсеместны и происходили в том числе в
тех местах, где автохтонного происхождения государства не было.
Таким образом:
Π Γ -^ В (для происхождения государства необходимы войны), но
неверно, что ПГ <=> В, поскольку есть случаи, когда В (есть
войны) нет П.Г (не появилось государство)
Следовательно, неверно, что В -> ПГ.
Карнейро считает войну универсальным механизмом происхождения государства и задается вопросом, каковы специфические условия этого процесса - практически по схеме охватывающих законов Гемпеля (сотни раз критикованной и осмеянной, см.: [Hempel,
1942/1961]).
4.2. Происхождение государства: реконструкция...
213
4.2.3. Карнейро строит собственную теорию.
Использование методов Бэкона- Милля
Отвергнув одну исследовательскую программу, выбрав вторую,
удостоверившись в правомерности ее ядра, расчистив дорогу от конкурирующей теории в рамках новой программы, поставив четко
научную задачу, Роберт Карнейро приступает к построению собственной теории. А начинает он, между прочим, с применения классического метода сходства (хотя вовсе не упоминает ни об индукции, ни о Бэконе или Милле). Приведем определение метода сходства из учебника логики Асмуса [Асмус, 1947, с. 263].
Метод сходства есть вывод о причине явления, получающийся из сравнения ряда случаев, подобранных таким образом, чтобы явление, причину которого мы ищем, наступало во всех этих случаях и чтобы случаи эти, различные во всем, оказались бы сходными между собой в
одном общем для всех них обстоятельстве.
Карнейро строит свое исследование в точном согласии с приведенной выше дефиницией [Carneiro, 1979, р. 734-735].
Как определить эти условия? Обещающий подход состоит в просмотре общих факторов в тех частях мира, в которых государства появились независимо, — долины Нила, Тигра и Евфрата, Инда в Старом
Свете и долина Мехико, горные и прибрежные долины Перу в Новом
Свете. Эти места отличаются друг от друга по множеству признаков: в
широте, температуре, количестве осадков, характере почв, дренажа
и т.д. Но они имеют-таки один общий признак: все они являются местами стесненной (circumscribed) земли для сельского хозяйства. Каждое место окружено горами, морями или пустынями, и эти черты окружающей среды жестко ограничивают ту область, которую простые
земледельцы могут занимать и культивировать.
Таблица 2
Применение метода сходства
Место
появления
государств
1
Долина Нила
Наблюдаемые обстоятельства
наличие
стесненности (С)
широта,
температура,
характер почв
Объясняемое
Q R Π Ρ H l/f P
наличие
автохтонной
государственности (АГ)
2
3
4
5
6
χ
Ί
0
Есть (скалы
и пустыни)
Есть
Глава 4. ОПЫТ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИК- ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
214
Окончание табл. 2
1
2
3
4
5
6
Есть
(пустыни)
Есть
(горы)
Есть
(горы и море)
Есть
(горы и море)
Есть
Долины Тигра и
Евфрата
Долина Инда
ι
'*
т
и
t
г
Долины Перу
W
г4
1
Долина Мехико
V
t.
n
Есть
Есть
Есть
Вывод: обстоятельство С (наличие стесненности) есть причина появления автохтонной государственности.
Фактически далее Карнейро использует объединенный метод
сходства и различия, показывая, как и почему именно в местах стесненности шли процессы, неминуемо ведущие к созданию государств. В этом отношении данные области очень отличаются от бассейна Амазонки и от восточных лесов Северной Америки, где мощные нетронутые леса давали почти неограниченное количество
земли для сельского хозяйства [Ibid., р. 735].
Таблица 3
Применение соединенного метода сходства и различия
Место
появления
государств
Долина Нила
Междуречье
Долина Инда
Долины Перу
Долина Мехико
Леса Северной
Америки
Леса Амазонии
Наблюдаемые обстоятельства
широта,
температура,
характер почв
X
ι
и
W
V
У
W
'.
','з
''з4
k
>7
наличие
стесненности (С)
Объясняемое
явление наличие
автохтонной
государственности (АГ)
т
г
1
n
k
Есть
Есть
Есть
Есть
Есть
Нет
Есть
Есть
Есть
Есть
Есть
Нет
q
Нет
Нет
0
Соединенный метод подтверждает сделанный ранее вывод о том,
что обстоятельство С (наличие стесненности) есть причина появле-
4.2. Происхождение госуларства: реконструкция... __________________________
215
ния автохтонной государственности. Как хорошо известно в классической логике, индуктивные методы (кроме полной математической
индукции) дают не достоверное, а лишь вероятное знание. Для достоверного знания нужны гипотезы, теории, модели и их проверка на
основе дедукции. Прежде всего нужна модель - умопостигаемая связь
между выявленными причинами и следствием, в нашем случае —
между войной, стесненностью и появлением государственности. Что
же предпринимает Карнейро в поисках модели? Он обращается к
одному из самых популярных в эмпирической истории методов детальному сравнительному анализу отдельных случаев.
4.2.4. Подбор случаев АЛЯ сравнительноисторического анализа
Успех сравнительного анализа во многом определяется правомерностью и удачностью выбора случаев для сравнения. Во-первых, они должны быть существенны с точки зрения объясняемого
явления: либо в одном случае явления нет, а в другом есть, либо
явление имеет существенно различные характеристики в разных
случаях. Во-вторых, если уже есть догадки о вероятной причине
явления, то оптимальным будет выбор случаев, различающихся наличием/отсутствием этой причины либо максимальными различиями в ее проявлении.
Наконец, в отношении остальных аспектов желательно максимальное сходство случаев, наличие так называемой единой платформы, делающей правомерным само сравнение. Действительно,
если не только в причине и следствии, но и во всех остальных аспектах случаи будут различны, то сколько-нибудь ясных заключений на основе сравнения сделать не удастся. Карнейро берет крайне
различные случаи и по следствию и по вероятной причине: долины Перу и джунгли Амазонии. В Перу есть крайняя степень
стесненности: 78 узких коротких долин, ограниченных океаном с
одной стороны и неприступными скалами, горами и пустынями с другой. В Амазонии, напротив, имеется практически безграничная территория, почти в равной степени доступная для расчистки и
возделывания. Максимально отличие и в объясняемом следствии:
до прихода европейцев Перу характеризуется наличием достаточно
древней централизованной империи инков, а в Амазонии основная
часть населения была разбросана по отдельным, политически не
зависимым друг от друга деревням. Можно ли сравнивать эти слу-
Глава 4. ОПЫТ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ: ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
216 чаи? А почему бы и нет. Это один материк, сходные широты,
нет бросающихся в глаза культурных отличий (кроме связанных
именно с уровнем политического развития), в обоих случаях
основой жизни являлось сельское хозяйство, также достоверно
известно, что в обоих случаях издревле велись военные действия.
Итак, случаи выбраны весьма успешно. Кроме того, именно этими случаями и занимался Карнейро профессионально в качестве антрополога (в чем нельзя не усмотреть и элемент удачи, как правило,
сопутствующий появлению блестящих теорий). Карнейро проводит
реконструкцию последствий военных действий, основываясь на археологических данных и ранних свидетельствах европейцев, однако
явственно видно, что ведущую роль здесь играет вовсе не следование
фактам, а воображение ученого и мысленный эксперимент.
4.2.5. Амазония и Перу: результаты сравнения случаев
Коротко, различия характера и последствий военных действий
состояли в следующем. В Амазонии недостатка земли не было, и
война за землю не велась вовсе. Военные захваты одной деревни
другой были обусловлены борьбой за женщин, мотивами престижа
и мести. Не было попыток отнять землю или заставить платить дань
просто потому, что не было никакой возможности препятствовать
побежденным уйти на другое место, приспособленное для расчистки и земледелия. Такие уходы и совершались постоянно, но из боязни не подчинения, а из боязни новых атак. Вследствие этого почти
весь бассейн Амазонки был уже заселен, хотя деревни встречались
редко, почти не имелось крупных скоплений. Противоположная картина наблюдалась на Западном побережье — в долине Перу. Начальный этап заселения, вероятно, был таким же. Но вскоре двигаться
стало уже некуда — вся земля оказалась занята.
Помимо войны и стесненности появляется третий фактор - демографическое давление. Рост населения отмечается почти всегда при
достатке ресурсов, но давлением он становится именно при условии
наличия стесненности. Карнейро утверждает, что военные действия
приняли характер борьбы за главный дефицитный ресурс - землю.
Паллиативным решением проблемы было бегство побежденных в
места, не приспособленные для прямой обработки, и интенсификация - освоение предгорий через террасное земледелие и ирригацию.
Но и это лишь отодвинуло кризис, поскольку демографический рост
продолжался, войны выталкивали побежденных с вновь освоенных
4.2. Происхождение государства: реконструкция...
217
земель, а скалы уже не поддавались никакой обработке. Дальнейшие
события прямого документального или археологического подтверждения не имеют, по сути дела, лишь с помощью мышления восстанавливается «связь времен» — от отсутствия государственности к ее
появлению. В данном случае, следуя канве рассуждений Карнейро,
мы позволим себе дополнить их, привлекая концепции и модели,
появившиеся уже после создания им теорий (1970).
4.2.6. Модель политической эволюции
и происхождения государства, по Карнейро
В ситуации, когда побежденным «больше деваться некуда», остаются только два варианта: быть истребленными победителями или
подчиниться им. Решают это победители, причем в случае истребления они сталкивались с проблемой нехватки трудового ресурса
для освоения захваченной земли. При подчинении такой проблемы не возникало, поскольку подчиненные оставались на той же земле и по принуждению отдавали часть произведенного продукта.
Кроме того, второе решение было предпочтительным и для побежденных (лучше жить и делиться продукцией, чем остаться без головы). Очевидно, что здесь и возникает механизм, стимулирующий
производство прибавочного продукта, а значит, и дальнейшую
интенсификацию труда (см. выше). Раз возникнув, образец подчинения и взимания дани мог дальше распространяться по всей
ойкумене. Привело ли это к возникновению государства? Нет, зато
появились чифдомы (вождества) с четкой иерархической (если
угодно, классовой) структурой: победители и побежденные. Первые — воины-земледельцы, вторые - преимущественно земледельцы с большими или меньшими ограничениями на право ношения
оружия и право участия в постоянных войнах.
Вследствие распространения нового образца социальных отношений (подчинения и взимания дани) отдельные деревни рано
или поздно были заменены чифдомами. Следует вспомнить об
одном из геополитических законов Коллинза: имеющие больше
ресурсов — людских, продовольственных, территориальных, военно-технических — рано или поздно побеждают тех, у кого этих ресурсов меньше [4.4.4; Коллинз, 2000]. Итак, картина переменилась: вместо деревень — чифдомы, вместо простого земледелия —
интенсивное. Исчезли ли стесненность, демографическое давление,
войны за землю? Вовсе нет, но теперь они уже ведутся между чиф-
218
Глава 4. ОПЫТ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ: ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
домами, причем в результате их некий чифдом побеждает
окружающие чифдомы. По тому же закону Коллинза победитель
над большим числом чифдомов должен побеждать менее успешных
победителей. В результате, как утверждает Карнейро, размер
территории с единым военно-политическим управлением рос с
возрастающей скоростью. Чем больше становился размер
территории у победителей, тем меньше было число самих
чифдомов. Этот процесс закономерно привел к тому, что вся
территория долины вошла в подчинение одной политической
структуре с централизованным управлением и единым
социальным порядком. Учтем, что главным социальным образцом
отношений оставались по-прежнему отношения властиподчинения, даннических и союзнических обязательств. Карнейро называет получившуюся социальную систему государством,
или королевством. Далее государства-королевства разных долин
стали воевать между собой, пока процесс не закончился формированием одной империи, объединившей под единым правлением все
долины Перу. Такое происходило единожды или дважды, но наиболее явно в последний раз долины Перу были объединены именно
империей инков.
Наряду с внешней геополитической моделью Карнейро предлагает модель внутренней политической эволюции государств
[Carneiro, 1970, р. 736]:
Кроме установления законов и порядка, собирания налогов в функции этого городского класса администраторов входила мобилизация
труда для строительства систем ирригации, дорог, крепостей, дворцов
и храмов. Таким образом, эти функции помогали «произвести сварку»
(weld) избранной коллекции малых государств в единую интегрированную и централизованную политическую единицу.
Война и присущее ей деление на победителей и побежденных
привела также к разделению на соответствующие высшие и низшие социальные классы (привет тем марксистам, которые до сих
пор твердят о классовом происхождении войн). Углубляется также
разделение труда, поскольку военные, администраторы и жрецы
довольствуются поступающей данью и могут вовсе не прикасаться
к земле. Кроме того, идет процесс урбанизации, поскольку множество обезземеленных тянется к местам скопления ресурсов, власти
и администрации, становится ремесленниками и питается частью
ресурсов, собранных с земледельцев, которые дает высший класс в
обмен на повышение своих жизненных стандартов. Карнейро утверждает, что схожие процессы происходили во всех стесненных
4.2. Происхожление государства: реконструкция...
210
местах появления автохтонных государств: в Мексике, Месопотамии, долинах Нила и Инда. В этих областях также неолитические
деревни заменялись чифдомами, чифдомы — королевствами, а королевства — империями [Ibid.].
Карнейро утверждает, что хотя по внешним признакам наиболее впечатляющими были империи, но каждый раз это был лишь
логический конец единого процесса, а качественный скачок происходил ранее — в превращении деревни в «наддеревенскую интеграцию». Этот скачок был наиболее трудным, поскольку занял 2 млн
лет. Зато как только это было сделано, всего за 2 или 3 тыс. лет появились великие империи. Итак, модель есть, ядро теории заложено. Появилась умопостигаемая целостная картина, связывающая
войны, стесненность, демографический рост, интенсификацию,
стадии территориального объединения, разделение труда, появление классов и урбанизацию.
4.2.7. Включение основных аномалий,
уточнение понятий и новые гипотезы
Далее Карнейро делает методологическое замечание, касающееся встречи теории с новыми и «упрямыми» случаями.
Теории вначале формулируются на основе ограниченного количества
фактов. Со временем, однако, теория должна столкнуться со всеми
фактами. И часто новые факты оказываются упрямыми, не подчиняются теории или недостаточно согласуются с ней. Отличает успешную теорию от неуспешной то, может ли она быть модифицирована
или разработана так, чтобы соответствовать всему кругу фактов. Посмотрим, насколько хорошо «теория стесненности» (circumscription
theory) держится, будучи поставленной лицом к лицу с определенными фактами, которые кажутся исключениями [Ibid.].
Этот блестящий пассаж в точности соответствует методологии
научно-исследовательских программ!!. Лакатоса. В рамках одной
исследовательской программы теория Т1 сталкивается с аномалиями. Следует определить, возможна ли выработка теории Т2, справляющейся с аномалиями, при сохранении ядра программы.
4.2.7.1. Амазонская аномалия и концентрация ресурсов. Первая
аномалия возвращает нас к Амазонке. Есть письменные свидетельства ранних путешественников, разнящиеся с картиной, нарисованной Карнейро. В некоторых местах по берегам самой реки были
большие скопления поселений с высокой плотностью населения,
явными признаками социальной стратификации и даже с властью
220
Глава 4. ОПЫТ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ: ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
некоего верховного вождя. Карнейро задается вопросом: почему при
наличии огромной территории плодородной земли на сотни миль
вокруг чифдомы сконцентрировались именно у берегов? Приходится детально разбирать этот конкретный случай. Оказывается, по
берегам самой Амазонки простирается особый тип земель, называемый «варзея» (varzea). Ежегодные разливы удобряют почву, делают ее особо плодородной и неистощаемой. Кроме того, сама река,
ее берега изобилуют рыбой, черепахами и черепаховыми яйцами,
морскими коровами, кайманами и прочей речной пищей практически в неисчерпаемых количествах. Понятно, что эти земли имеют особую ценность, они как минимум на порядок плодороднее и
притягательнее окружающих.
Карнейро называет этот феномен концентрацией ресурсов и утверждает, что признак стесненности по-прежнему налицо, только
граница уже пролегает не между пригодными и непригодными для
земледелия землями, а между крайне богатыми и обычными землями. Люди стремились в эти места со всей округи, а в результате войн
многие побежденные предпочли остаться у плодороднейших берегов в качестве подчиненных, чем уходить свободными на места, где
земля гораздо меньшей плодородности.
Как видим, здесь произошло существенное изменение самого
понятия стесненности, но ядро уцелело. Зададимся лакатосовским
вопросом: произошел прогрессивный или регрессивный сдвиг проблем? Иными словами, добавил ли Карнейро гипотезу ad hoc, сужающую эмпирическое содержание теории, либо эта гипотеза, напротив, позволяет расширить содержание и предсказать новые факты?
Все зависит от обобщенности формулировки новой гипотезы и от
ответственности за ее применимость к прочим случаям. При минимальной обобщенности (гипотеза ad hoc) концентрация ресурсов
выступала бы только как особенность конкретного случая, тогда
эмпирическое содержание теории сузилось бы и имел бы место «регрессивный сдвиг проблем», по Лакатосу. Однако Карнейро поступает по-другому и фактически уподобляет концентрацию ресурсов
стесненности, утверждая, таким образом, что во всех прочих случаях
с концентрацией ресурсов будет наблюдаться описанный им ранее
процесс политической эволюции от деревень-чифдомов к королевствам-империям), пусть и с меньшей исторической скоростью.
Иными словами, Карнейро принимает ответственность за то, что
новые факты сравнения скорости и уровня политогенеза в географических регионах, разнящихся наличием/отсутствием концентра-
4.2. Происхождение государства: реконструкция...
ции ресурсов, подтвердят новую гипотезу. Ее ближайшее подкрепление находится опять же на Перуанском побережье, где рыбацкие
поселения вокруг мест с обилием рыбы имеют множества признаков государственности и даже цивилизованности, которые до этого
были известны лишь для аграрных обществ ICarneiro, 1970, р. 737;
banning, 1967, р. 59]. Таким образом, расширяется область приложения теории, делаются предсказания новых фактов и сдвиг проблем является теоретически прогрессивным (он будет эмпирически прогрессивным в случае подкрепленное™ новой гипотезы новыми фактами, см. [Лакатос, 1995]).
4.2.7.2. Венесуэльская аномалия и социальная стесненность. Следующую аномалию обнаружил Наполеон Шаньон, исследуя индейцев яномамо в Венесуэле. Яномамо, живущие в джунглях без
видимых географических стеснений или перепадов концентрации
ресурсов, образовали если не государственность, то крупные поселения с явной социальной стратификацией и иерархией централизованной власти [Chagnon, 1968, р. 251]. Шаньон детально исследовал аномалию и представил следующую картину. Крупные
стратифицированные поселения наблюдались именно в центре пространства расселения яномамо. Здесь чаще возникали конфликты
из-за земли и военные стычки. Уход побежденных в принципе был
возможен, но реально затруднен^ из-за того, что в округе земли были в
целом тоже заняты. Общая численность яномамо достигала 100 тыс.
человек, а для деревень в джунглях такая плотность населения была
уже существенной. В результате побежденные предпочитали оставаться
на месте, входя в укрупненные поселения, по некоторым признакам
близкие к типу вождеств (чифдомов). Работая в рамках исследовательской программы теории стесненности, Шаньон не стал применять правило modus tollens к «твердому ядру» программы-тезиса о необходимости стесненности для политической эволюции, а предложил новое
понятие социальной стесненности (social circumscription) в дополнение предшествовавшей Карнейровой «экологической стесненности»
(environmental circumscription). Согласившись с Шаньоном, Карнейро делает важное методологическое утверждение:
С включением этих вспомогательных гипотез (о концентрации ресурсов и социальной стесненности. — Н.Р.) теория стесненности теперь
способна лучше противостоять всему кругу проверяющих примеров,
чем ранее. Например, она может объяснить подъем государств в долине Хуанхэ в Северном Китае и даже в районе Петена в Майанских
низменностях, т.е. областях, которые не характеризуются жесткой стесненностью земледельческой территории [Ibid.],
Глава 4. ОПЫТ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ: ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
222
Знал ли Карнейро об этих аномалиях раньше? Разумеется,
это видно по широкому кругу примеров автохтонных
государств, с которых он начинал исследование. Следуя
Попперу, он должен был бы привести эти опровергающие
примеры, применить правило modus tollens, сфальсифицировать
собственную теорию и гордо отказаться от нее. Однако
Карнейро предпочел повременить с фальсификацией, усилил
существенно теорию за счет дополнительных гипотез, а потом
включил прежние аномалии уже в качестве примеров,
подтверждающих, а не опровергающих ее. Согласно Лакатосу,
точно так же поступал Ньютон, знавший изначально о
множестве аномалий, но шаг за шагом превращавший их в
подтверждения своей победоносной программы [Лака-тос, 1995,
с. 86-87].
4.2.7.3. Петенская аномалия и относительность плотности населения. Если в долине Хуанхэ совместное действие концентрации
ресурсов и социальной стесненности не оставляло сомнений, то
относительно Петена (Мезоамерика) археологи сильно сомневались,
достаточна ли была плотность населения для социальной стесненности. Для преодоления этой сложности Карнейро вновь уточняет
понятия. Он утверждает, что для социальной стесненности значима не абсолютная плотность как отношение количества населения
к общей занимаемой им площади, а плотность в отношении к доступным ресурсам, в данном случае — к имеющимся способам обработки земли. Иначе говоря, во внимание должна приниматься не вся
земля, а земля, необходимая для выживания при наличном уровне
технологий. Тогда получается, что плотность населения при кочевом земледелии, используемом древними майанцами, при том же
населении и территории должна считаться существенно большей, чем
в долине Мехико или долинах Перу, где в древности использовалось
оседлое земледелие. На этом заканчивается классическая статья Карнейро (1970). Теория стесненности в основном построена.
4.2.8. Развитие исследовательской программы.
Новые аномалии и дальнейшее развитие теории
стесненности
Проходят годы, накапливается критика, и в 1988 г. Карнейро публикует следующую статью с характерным названием «Теория стесненности. Вызов и ответ» [Carneiro, 1988]. Другими словами, он развивает ту же исследовательскую программу, отвечая новыми поня-
42. Происхождение государства: реконструкция... ___________________________
223
тиями и гипотезами, а соответственно и версиями основной теории
на вызовы — новые аномалии, или опровергающие примеры.
4.2.8.1. Степень стесненности и скорость эволюции. Карнейро
начинает с уточнения понятий и тезисов теории. Чем жестче стес
ненность, тем больше скорость политической эволюции. Во-пер
вых, жесткая стесненность препятствует возделыванию земли за
очерченными географическими рамками, во-вторых, препятству
ет миграции побежденных. Величина территории является двой
ственным фактором. С одной стороны, чем меньше территория,
тем скорее она будет политически объединена. С другой стороны,
совсем малая территория, даже будучи объединенной, не требует
уровней политической эволюции, больших, чем чифдом. Карней
ро в принципе соглашается с Шахтом, считающим, что для возник
новения государства необходима территория как минимум в не
сколько сотен квадратных миль и потенциалом для поддержки как
минимум 30 тыс. человек, хотя и указывает, что это, скорее, вопрос
эмпирических измерений. Каков же оптимум факторов для возник
новения государства?
Это должен быть остров или долина, (1) достаточно жестко стесненные, чтобы препятствовать уходу и ослаблению демографического
давления, когда оно возникнет, (2) достаточно малые, чтобы позволить относительно быстрое и легкое объединение, но все же (3) обширные настолько, что при политическом объединении возникшая
политическая структура (polity) была бы достаточно большой и сложной, чтобы установилось государство [Carneiro, 1988, р. 499-500].
4.2.8.2. Крито-минойская аномалия: затишье после бури. Тут же
Карнейро сталкивается с классической аномалией - крито-минойской цивилизацией на острове Крит, так называемой дворцовой культурой, которую археологи дружно именуют мирной. Основанием для
таких утверждений служит отсутствие фортификаций и других признаков войн в обнаруженных фрагментах дворцовой культуры древнего Крита. Питер Уоррен даже задается вопросом о какой-то мистической тайне поразительного миролюбия минойского общества и
сублимации агрессивных импульсов ради более высоких и абстрактных целей [Warren, 1985]. В ответ Карнейро не без удовольствия иронизирует над поисками такой «тайны». Он хладнокровно утверждает, что мир и миролюбие минойского общества объясняются именно
конечной стадией полной политической интеграции острова, но интеграция эта не могла быть проведена без войн.
Глава 4. ОПЫТ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
4.2. Происхождение государства: реконструкция...
Далее Карнейро смело формулирует эмпирическую гипотезу:
если археологи не будут столь сосредоточены на раскопанных дворцах, а попробуют вести более широкие раскопки, то непременно
обнаружат фортификационные укрепления. Итак, Карнейро предсказал новый факт; только будущие раскопки покажут, насколько
он прав, но уже сейчас можно утверждать продолжающийся прогрессивный сдвиг проблем (рост эмпирического содержания теории) по самым строгим критериям методологии Лакатоса [Лакатос,
1995, с. 55—56]. Заметим также, что Карнейро, по сути дела, использовал принцип антипационного предсказания - новые (ожидаемые в будущем) археологические раскопки должны подтвердить
(или опровергнуть) эмпирическую гипотезу об историческом прошлом (см. [3.8; 3.12.6]).
и 59 130 кв. миль), заселенные не позже 800— 900 г. н.э. Согласно
своей теории, Карнейро формулирует эмпирическую гипотезу:
политическая эволюция на Тонгатапу должна продвинуться существенно больше, чем на островах Новой Зеландии. Точно так
и получается! Патрик Кирш указывает, кроме того, что археологические данные говорят о постоянных социополитических изменениях на островах Новой Зеландии со времени поселения,
причем особенно быстрыми эти изменения становятся после
1400 г. [Kirch, 1988]. Этот антрополог, причем не последователь,
а критик теории стесненности, даже говорит о предсказуемом появлении ранней государственности в течение одного или двух тысячелетий, тем самым подтверждая гипотезу Карнейро о временном характере полинезийской аномалии.
4.2.8.3. Полинезийская аномалия и фактор времени. Следующая
аномалия, которую наряду с западными антропологами любят приводить отечественные марксисты [Haas, 1982, р. 135—136; Куббель, 1988,
с. 159], касается папуасов Новой Гвинеи. Действительно, острая островная стесненность была, высокая плотность населения была, почему же не возникло государства, как должно следовать из теории
стесненности? Карнейро отвечает просто — не успели. Оказывается,
первые шаги политической эволюции были налицо: к приходу европейцев определенные горные группы, такие, как Дугум Дани, уже
начали воевать за пахотную землю, часто сгоняя побежденных с
их земель или подчиняя их [Heider, 1970, р. 121—122, 131 — 132]. Может быть, именно здесь Карнейро наконец соскользнул в грех гипотезы ad hoc, сужающей эмпирическое содержание теории, ведь приход европейцев — это частное уникальное событие. Увы, даже в таком трудном случае Карнейро твердо держит руль «прогрессивного
сдвига проблем» (хоть и не упоминает ни разу, возможно, даже не
знает в деталях методологию Лакатоса). Карнейро формулирует не
сужающую гипотезу, а общую гипотезу зависимости уровня политической эволюции при заданных условиях от времени. Соответственно должны быть подтверждения, что на отрезанных от мира островах
был не вечный покой и рай, а эволюция, причем именно в направлении, предсказанном в соответствии с теорией стесненности (деревни-крупные поселения-чифдомы-государства).
Антропологический материал позволяет сравнить, к примеру,
маленький остров Тонгатапу в Полинезии (86 кв. миль), заселенный около 1200 г. до н.э., и острова Новой Зеландии (44 280 кв. миль
4.2.8.4. Эламская и перуанская аномалии: следствие ошибочных
гипотез. Разбор двух следующих аномалий не добавляет новых гипотез, но лишь проясняет факты и показывает: они вовсе не противоречат, а, напротив, поддерживают теорию стесненности [Carneiro,
1988, р. 506-508]. В первой из них, приводимой Райтом и Джонсоном [Wright, Johnson, 1975] относительно древнего Элама (Сузианы на территории современного Ирана), авторы отследили максимум плотности населения в Уруке и сделали вывод, что по теории
стесненности именно в период этого максимума должно было бы
появиться государство, но этого не произошло. Карнейро возражает, что в полном согласии с его теорией появились чифдомы, они
же остались при сокращении населения, а затем при новом подъеме появилось государство (с центром в Уруке) опять же в полном
согласии с теорией. В логическом аспекте Карнейро опровергает
неверно сформулированные эмпирические гипотезы, которые, будучи опровергнутыми, вовсе не опровергают самой теории. Во втором случае Дэвид Уилсон, проведя археологическое исследование
долин Перу, с изучения которых начинал сам Карнейро, утверждает, что войны в Святой Долине были направлены не на соседей по
долине, а на врагов извне. Он также говорит, что большая «наддеревенская» (supravillage) общность в долине образовалась не в результате войн, что опять-таки противоречит теории Карнейро. Автор теории стесненности отвечает на это, что множество ( 1 4) малых
крепостей в Святой Долине, описываемых тем же Уилсоном, как
раз указывает на междоусобность войн, поскольку для солидарной
защиты от внешнего врага строились бы скорее большие крепости
8. Заказ №673.
Глава 4. ОПЫТ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ: ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
226 и в меньшем числе. То, что позже, будучи уже политически
объединенными, жители долины сражались против внешних
врагов, вполне вписывается в картину, соответствующую теории
стесненности. Итак, вновь кажущаяся аномалия лишь подтверждает
теорию. Кар-нейро достигает такого результата через критику
интерпретации фактов, показывая, что возможна и даже более
вероятна иная интерпретация, в точности адекватная теории.
Карнейро утверждает, что так же обстоят дела и с иными
аномалиями (долины Нила, Оаксака).
4.2.9. Оценка теории стесненности
Заканчивает статью Карнейро вновь четко сформулированной
методологической рефлексией.
Я не считаю себя допматичным и непреклонным в теоретических вопросах, касающихся образования государств (state formation), но я должен сказать, что со времени первого предложения теории стесненности я не обнаружил ни одного основания для сужения ее сферы
приложения или для сглаживания ее острых углов. Это не означает,
что я сопротивлялся каким-либо модификациям теории. В самом деле,
я сам ее модифицировал, во-первых, включив факторы социальной
стесненности и концентрации ресурсов, а недавно полностью переоценив роль концентрации ресурсов, урезав значение этого фактора в
одном месте и расширив в другом. Но я продолжаю верить, что теория
стесненности, вместе со своими вспомогательными гипотезами, объясняет более полно известные случаи образования государств, чем любая другая [Carneiro, 1987].
Заметим, что Карнейро не настаивает на непременной истинности теории стесненности, но опять в полном соответствии с методологией Лакатоса лишь утверждает превосходство этой теории
со всеми ее модификациями (т.е. фактически целой исследовательской программы) в объяснении известных фактов по сравнению с
конкурентными теориями (исследовательскими программами).
Для всех теоретиков характерны благожелательные оценки собственных результатов, а есть ли какие-либо объективные экспертные сравнительные оценки теорий происхождения государства?
Обратимся к авторитету Стивена Сандерсона, автора многих известных книг и учебников по социальной эволюции, макросоциологии, историческим трансформациям, знатока огромного пространства современной англо-американской литературы по указанной
тематике. В своей книге с характерным названием «Социальные
трансформации: Общая теория исторического развития» Сандерсон посвящает целую главу разбору различных теорий и подходов к
4.2. Происхожление госу4арства: реконструкция...
проблеме происхождения государства [Sanderson, 1995, р. 53-94].
Фактически он выделяет пять научно-исследовательских программ,
конкурирующих между собой в данной проблематике:
• миросистемные теории торговли и экономического обмена,
объясняющие возникновение государств из необходимости упоря
дочения этих отношений [Rathje, 1971,1972; Wright, Johnson, 1975;
Blantonet. al., 1981; Feinman, 1991];
• марксистские теории классового происхождения государства
[Энгельс, 1884; Fried, 1967, 1978];
• теории популяционного давления (в чистом виде [Kirch, 1984],
в связке с иными факторами [Dumond, 1972; Santley, 1980; Cohen,
1981; Johnson, Earle, 1987]);
• ирригационные (или гидравлические) теории происхождения
государства из администрирования масштабных оросительных про
ектов (восходят к [Wittfogel, 1957; Steward, 1949; Sanderson, 1972;
Harris, 1977];
• теория стесненности [Carneiro, 1961, 1970, 1987, 1988; Chagnon,
1983; Kirch, 1984, 1988].
Детальный анализ доводов pro et contra каждой исследовательской программы дает основание Сандерсону отдать предпочтение
именно теории стесненности с учетом возможности ее дальнейшего обогащения за счет большего внимания к доминантным факторам конкурирующих теорий [Sanderson, 1995, р. 79—82].
4.2. ΊΟ. Уроки Карнейро
Нет сомнения, что развитие исследовательской программы и
сама теория стесненности являются одним из наиболее сильных и
убедительных результатов теоретической истории за последние десятилетия. Это ставит работу Карнейро в положение образца для
подражания. Разумеется, речь идет не об антропологической конкретике и не о самом содержании теории, но об общем подходе, методах и процедурах, которые могут и должны быть отвлечены от
исследования Карнейро для использования их при решении иных
проблем теоретической истории. Именно для этого служит проведенная выше реконструкция логических схем рассуждений.
Сформулируем следующие итоги анализа данной исследовательской программы, которые можно назвать уроками Карнейро.
4.2.10.1. Урок теоретического самоопределения. Реструктуризация теоретического поля (начальный анализ и критика имеющихся
22g
Глава 4. ОПЫТ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ: ПРИМЕРЫ YClTElllHblX ИССЛЕДОВАНИЙ
взглядов, концепций и теорий, относящихся к проблеме) должна
иметь целью выбор исследовательской программы, к ядру которой
запрещено применять правило modus tollens (см. 4.2.1.1). Посредством критики конкурирующих теорий в рамках выбранной программы (см. 4.2.1.2) следует выявить главную лакуну в объяснении
и сосредоточиться на ней, отвлекаясь от множества прочих мелких
проблем и сложностей (у Карнейро это был тезис о том, что война
необходима, но не достаточна для появления государства, и постановка главного вопроса: что же достаточно?).
4.2.10.2. Урок поиска ключевой идеи. Прежде всего нужно полу
чить новую принципиальную основу теории, ключевую идею. Для
этого крайне эффективным является подбор двух групп ярких по
зитивных (есть объясняемое явление) и ярких негативных (нет
объясняемого явления) случаев с последующим применением объе
диненного метода сходства и различия. Следует иметь в виду, что
искомый признак может быть дан не непосредственно, но лишь в
виде устойчивого комплекса или конфигурации значений извест
ных признаков. Поэтому главную роль в данном случае играют спо
собность к видению новой нетривиальной целостности и способ
ность к порождению соответствующего понятия и термина.
До Карнейро все знали о том, что на Земле есть горы, пустыни,
моря, различия в ресурсном богатстве территорий. Но именно Карнейро сумел увидеть устойчивый комплекс признаков, характерный
для наиболее ярких позитивных случаев автохтонного появления
государств: сочетание жестких географических границ с изобилием
ресурсов внутри этих границ и отсутствием их непосредственно снаружи границ. Так и появилось понятие стесненности, ставшее ключевой идеей всей теории.
4.2.10.3. Урок отложенной критики. Нельзя спешить в фальси
фицировании и отбрасывании еще юной теории. Нужно быть гото
вым к модификации исходных понятий и относиться к аномалиям,
как к нормальным препятствиям, служащим для развития и укреп
ления теории (см. 4.2.7). Фактически здесь успех развития теории
Карнейро убедительно склоняет чашу весов к методологии Лакатоса, критиковавшего Поппера как раз за поспешность применения
императива фальсификации.
4.2.10.4. Урок обобщения объяснений. Лакатосовский импера
тив прогрессивного сдвига проблем является не отвлеченной игрой
методологического ума, но эффективной нормой, выполнение ко-
4.2. Происхождение государства: реконструкция...
220
торой ведет к успешному развитию теории и всей исследовательской программы. Соответственно при объяснении каждой аномалии
«особыми условиями» необходимо обобщать объяснение таким образом, чтобы оно превращалось из гипотезы ad hoc в гипотезу, позволяющую объяснять и предсказывать новые факты за пределами
аномального случая. При этом также нужно быть готовым к возможному появлению новых понятий как продуктов обобщения частного объяснения аномального случая (см. 4.2.7—4.2.8).
4.2.10.5. Урок антипационных предсказаний. Когда теория явля
ется уже достаточно зрелой, т. е. прошедшей многократную и раз
нообразную эмпирическую проверку, «центр тяжести» доверия сме
щается к ней от эмпирических аномалий. Аномалия нередко ока
зывается псевдоаномалией, появившейся в результате недостатка
данных или их неверной интерпретации. Свидетельств в пользу те
ории нет не потому, что их нет вообще, а потому, что они еще не
найдены. Зато теория может подсказать, где и как их искать, более
того, уверенность в теории должна служить основанием для пред
сказаний антипационного типа о том, что такие данные (археоло
гические свидетельства или архивные документы) будут найдены в
будущем (см. случай с крито-минойской аномалией, см. 4.2.8.2). На
кон ставится авторитет теории, авторитет автора предсказания, но
игра стоит свеч, поскольку при положительном результате теорию
ожидает триумф (точное соответствие лакатосовскому критерию
прогрессивного сдвига проблем), а отрицательный результат будет
серьезным стимулом для пересмотра положений соответственно
дальнейшего развития самой теории.
4.2.10.6. Урок логической критики псевдоаномалий. Как было ска
зано выше (см. 4.2.10.5), кажущиеся аномалии возникают нередко
вследствие некорректной интерпретации эмпирических данных.
Данные могут сравниваться не с самой теорией, но только с эмпи
рическими гипотезами, полученными как результат применения по
ложений теории к конкретному случаю. Обычно самое слабое зве
но - это именно логический ход от теории к эмпирической гипоте
зе. Критики теории нередко его скрывают, но зато выпячивают яркое
противоречие между тем, что ожидалось бы по эмпирической гипо
тезе, и тем, что фактически имеется. Карнейро показал и хладнок
ровное мужество, и точность логического анализа при дезавуиро
вании таких псевдоаномалий (см. случаи с государственностью в
Уруке и крепостями в Перу, см. 4.2.8.4).
Глава 4. ОПЫТ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ: ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
Итак, имеется убедительная и многократно подтвержденная теория происхождения государства. Дальнейшая всемирная история это во многом история самих государств, а во всем остальном — история того, что в большой степени зависело от судьбы государств.
Как и почему государства заканчивают свое существование? В арсенале теоретической истории имеется достаточно сильный ответ и на
данный вопрос — это одна из наиболее авторитетных теорий социальных революций, автором которой является профессор Гарвардского университета Т. Скочпол.
4.3. Социальные революции
и распад государств: реконструкция
исследовательской программы Т. Скочпол
4.3. Ί. Значение работ Т. Скочпол
для современной теории социальных революции
Одним из наиболее признанных достижений социально-исторических наук последних десятилетий является исследование социальных революций Т. Скочпол [Skocpol, 1979, 1994]. Ее книга
«Государства и социальные революции» (1979) не только вызвала
большой резонанс в научном мире, внимание в политических кругах (к примеру, именно к Скочпол как к главному аналитику обратились для осмысления причин революции в Иране), но также инициировала десятки серьезных исследований революций и революционных движений самого разного рода в странах Европы, Азии,
Африки, Южной Америки. Другими словами, книга Скочпол положила начало развертыванию крупной исследовательской программы, послужила для нее теоретической и методической основой, которая заслуживает пристального внимания с точки зрения разработки метода теоретической истории.
4.3.2. Определение центрального понятия и
реструктуризация теоретического поля
В самом начале книги Скочпол дает явное определение центральному предмету исследования.
Социальные революции суть быстрые базовые превращения
(transformations) государственных и классовых структур общества; они
4.3. Социальные революции и распад государств: реконструкция...
сопровождаются и частично производятся через классовые
восстания снизу (class-based revolts)» [Skocpol, 1979, p. 4].
231
Скочпол подчеркивает, что социальные революции — это комплексный феномен, под который подпадают считанные исторические случаи, она также четко отличает социальные революции от
просто мятежей и восстаний (нет структурных изменений государства), от политических революций (нет превращений социальных
структур) и от индустриализации (нет быстрых политико-структурных изменений). Далее Скочпол ставит в общем виде проблему
объяснения социальных революций и сразу приступает к критике
имеющихся теорий и концепций. Одновременно идет процесс теоретического самоопределения, т.е. становления собственной исследовательской программы. Скочпол не рассматривает каждую теорию и концепцию в отдельности, она формирует из них «главные
типы социально-научных теорий» [Ibid., р. 7—12], т.е. научные исследовательские программы в терминах Лакатоса. Ею выделены
следующие типы теорий:
• марксистские (К. Маркс, В. Ленин, Н. Бухарин, Л. Троцкий,
Мао Цзедун, Г. Лукач, А. Грамши, Л. Альтуссер);
• агрегатно-психологические (Дж. Гешвендер, Г. Экштайн,
Д. Шварц, Дж. Дэвис, Т. Гурр);
• консенсуса систем ценностей (Т. Парсонс, Ф. Уоллэйс,
Н. Смелсер, Э. Тирякян, Ч. Джонсон);
• политического конфликта (А. Обершелл, В. Оверхольт, Д. Рас
сел, Ч. Тилли).
Скочпол кратко излагает аргументацию наиболее сильных и
представительных теорий в рамках каждой программы, изящно уклоняясь от самостоятельной критики их, пользуясь тем, что представители четырех программ неоднократно критиковали друг друга. Она лишь излагает, цитирует и поддерживает ту или иную аргументацию. Это позволяет автору книги «Государства и социальные
революции» быстро перейти к самоопределению. Во-первых, некоторый круг работ сразу определяется как «сестринские», иначе говоря, принадлежащие той же исследовательской программе, которую Скочпол собирается развивать в своей книге. «Сестринскими»
являются исследования «Социальные истоки диктатуры и демократии» Баррингтона Мура (гарвардского наставника самой Скочпол), «Крестьянские войны двадцатого века» Эрика Вульфа и «Современные революции» Джона Данна [Moore, 1966; Wolf, 1969;
Dunn, 1972]. Общей чертой этих исследований является метод уг-
Глава 4 ОПЫТ
·
ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ: ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
лубленного сравнительно-исторического анализа нескольких отдельных случаев революций. Во-вторых, Скочпол, отвергнув агрегатно-психологические теории (как некаузальные) и ценностноконсенсусные (как опровергнутые фактами - прежде всего стабильностью режима апартеида в Южной Африке при скандальном
отсутствии там в 1970-е гг. какого-либо ценностного консенсуса),
соглашается с некоторыми элементами марксистской программы и
программы политического конфликта, намереваясь их модифицировать и синтезировать [Skocpol, 1979, р. 13]. В-третьих, Скочпол
явно формулирует три основных компонента «твердого ядра» собственной программы, называя их «главными принципами анализа»
[Ibid., р. 14].
4.3.3. Твердое ядро исследовательской программы Т. Скочпол
Принцип «структурной перспективы» означает, что причины социальных революций лежат не в целенаправленной деятельности,
интересах, эмоциях, идеях, иных психологических и идеологических явлениях, а в структурных изменениях социальной системы
общества [Ibid., р. 14-18]. Здесь Скочпол поддерживает марксистскую программу, противостоя сразу трем остальным альтернативным
программам (см. выше).
Принцип «международного и всемирно-исторического контекста» означает, что при анализе социальных революций необходимо учитывать международное, прежде всего военно-политическое положение страны [Ibid., р. 24]. Скочпол противостоит всем
выделенным четырем программам как «интранациональным»,
подчеркивая важность «интернациональной» (международной)
парадигмы, характерной, к примеру, для миросистемного
(И. Валлерстайн, К. Чейз-Данн, Т. Холл и др.) и геополитического (Р. Коллинз) подходов. Отнюдь не случайно, что Скочпол одна из наиболее часто цитируемых авторов в работах, развивающих эти парадигмы.
Принцип «потенциальной автономии государства» означает, что
государство является не только и не столько «инструментом господствующего класса собственников средств производства» (марксизм) или «функцией» ценностного согласия/несогласия в обществе, или «ареной» политических конфликтов, массовых психологических процессов (остальные три парадигмы революций), но
самостоятельной силой не только с собственными организацией-
4.3. Социальные революции и распад государств: реконструкция...
233
ными и силовыми структурами, но и собственными интересами,
не сводимыми к интересам каких-либо иных групп или общества в
целом [Ibid., р. 24-33]. Государство противостоит не только
остальной части общества, но и другим государствам на
международной арене (см. предыдущий принцип). В данном случае
Скочпол привлекает классические понятия М. Вебера «идеальный
тип» и «легитимность». Опора на Вебера вновь роднит подход
Скочпол с теорией Коллинза (см. 4.4, [Коллинз, 2000]). Рассмотрим
теперь основные вехи классической работы Т. Скочпол с
методической точки зрения.
4.3.4. Обоснование выбора исторических случаев
Скочпол начинает с детального обоснования выбора сравниваемых случаев: революции 1789—1794 гг. во Франции, революции
1917 г. в России и революции 1911-1949 гг. в Китае. Главными чертами сходства являются аграрный характер так называемых старых
режимов, их традиционность и автохтонность (в том смысле, что
государственность во всех трех случаях не была недавним колониальным привнесением), «позитивность» случаев, т. е. успешность
всех трех революций (не возврат к старому, а установление некоего
нового режима), «столкновение старых режимов» с экономически
более развитыми военными соперниками. Во всех трех случаях результатом революций стали централизованные, бюрократические
национальные государства с вовлечением масс и ростом потенциала великой державы на международной арене. Препятствия этих изменений ассоциировались с дореволюционными позициями высшего класса землевладельцев, который был либо полностью устранен, либо существенно потеснен.
Эти и другие структурные сходства позволили Скочпол преодолеть как марксистские, так и цивилизационно-культурологические
предубеждения против рядоположения указанных социальных революций. Действительно, в марксизме французская «буржуазная»
революция противопоставлялась «пролетарским» революциям в
России и Китае. Французскую революцию полагалось сравнивать с
английской революцией. Последнее созвучно и культурологическому подходу, согласно которому «европейские революции - это
Одно, а неевропейские — совсем другое». Поэтому китайскую революцию традиционно полагалось сопоставлять только с другими национально-освободительными революциями «третьего мира». В ответ на это Скочпол убедительно показывает, что существенных
Глава 4 ОПЫТ
·
ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ: ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
структурных сходств между французской и китайской революциями,
равно как и принципиальных различий между французской и английской революциями, между китайской революцией и национально-освободительными движениями бывших колоний гораздо больше, чем
принято считать на основе априорных схем, как марксистской, так и
цивилизационно-культурологической [Skocpol, p. 40—42].
4.3.5. Старорежимные государства в кризисе
В эпиграф главы с таким названием Т. Скочпол выносит знаменитый афоризм В.И. Ленина: «Для наступления революции обычно бывает недостаточно, чтобы «низы не хотели», а требуется еще,
чтобы «верхи не могли» жить по-старому».
4.3.5.1. Государство и революция: смещение перспективы. Несмотря на эту заявленную преемственность марксизма, анализ Скочпол
вносит существенную новизну и специфику. Именно эти черты и
будут нас прежде всего интересовать, поскольку теория социальных
революций в трактовке К. Маркса и В.И. Ленина не только хорошо
известна старшему поколению, но и младшему поколению отечественных читателей в средней и высшей школе преподносится до
сих пор практически без изменений (разве что иногда с инверсией
оценок).
Марксизм ставит во главу угла кризиса государственной «надстройки» противоречие в «базисе» между устаревшими производственными отношениями и новым уровнем развития производительных сил. Лучше всего этот взгляд выражен в чеканной формулировке Маркса:
На известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями или, что является только юридическим
выражением последних, —с отношениями собственности, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает
эпоха социальной революции [Маркс, с. 7].
Т. Скочпол в соответствии со своими принципами потенциальной автономии государства и международной перспективы существенно смещает направление поиска причинных истоков. Она соглашается, что старые классовые структуры, особенно касающиеся
собственности по отношению к важнейшим ресурсам (а в аграрных
обществах — это земля), становятся препятствием и помехой, но уже
4.3. Социальные революции и распад государств: реконструкция...
не «новому уровню развития производительных сил», как у Маркса, а потребностям дать ответ на вызовы международной, точнее,
геополитической ситуации.
Пойманные в перекрестных давлениях между внутренними классовыми структурами и международными затруднениями, автократии и
их централизованные администрации и .армии разбиваются на части,
открывая путь для социально-революционных трансформаций, передовой частью которых являются восстания снизу [Skocpol, 1979, р. 47].
В соответствии с индуктивным методом сходства Скочпол
представляет единый принципиальный механизм кризиса «верхов»
в старых режимах Франции, Китая и России. Марксистский принцип классового конфликта сохраняется. Также неизменным остается
представление о том, что главным препятствием на пути социального развития, которое было смыто последующими социальными
революциями, был класс крупных землевладельцев. Новшество касается второй стороны конфликта и самой его сути. С точки зрения
марксизма главным оппонентом в классовом конфликте был во всех
случаях поднимающийся новый общественный класс - буржуазия
для буржуазных революций и пролетариат — для пролетарских.
Скочпол совершенно иначе видит расстановку сил.
4.3.5.2. Раскол между государством и крупными собственниками — другой классовый конфликт. В старых режимах главными силами «верхов» были центральная имперская администрация и крупные землевладельцы. И во Франции конца XVIII в., и в Китае, и
России начала XX в. достаточно сильно были развиты промышленность и торговля, но они имели локальный и регионально-международный, отнюдь не общенациональный, характер. Скочпол утверждает, что эти секторы находились в симбиотической связи с
доминирующим крупным землевладением как главным держателем
ресурсов. Главная драма развертывалась между имперским государством и крупным землевладением, которые были, с одной стороны,
партнерами в эксплуатации крестьянства, с другой стороны — соперниками в дележе, т.е. в определении характера изъятия, величины
и направления ресурсных потоков (податей, налогов, материальных продуктов, людской силы).
Для раскрытия существа этой драмы Скочпол выделяет важные
специфические черты имперского государства. Во всех трех случаях оно было протобюрократическим. Только верхние этажи были
построены по функциональному принципу и более или менее обес-
Глава 4. ОПЫТ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ: ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
236 печены системой бюрократических правил, распределением
позиций и полномочий. По сути дела, с точки зрения
«управляемости» имперское государство было гораздо слабее
национального государства, в котором бюрократические структуры
стали распространяться практически на всю толщу общества.
Стоит подчеркнуть, в частности, что имперские государства в старорежимных Франции, России и Китае не были способны прямо контролировать, не говоря о том, чтобы существенно реорганизовать локальные аграрные социоэкономические отношения. Скорее они были
привязаны к вариациям или дополнениям своих функций, ради осуществления которых они, так сказать, были построены: ведение войн
с внешними противниками, внутренний надзор за обществом для установления некоторого подобия общего порядка, присвоение социоэкономических ресурсов через военное рекрутирование, а также через налоги на землю, население и торговлю (но не столь сложные вещи,
как оценка индивидуального дохода) [Ibid., 1979, р. 48].
Ни одно из этих государств ко времени революций не было парламентским. В то же время они не были и чисто бюрократическими. Важная черта отношений между имперским государством и
классом крупных землевладельцев во всех трех случаях состояла в
наличии привилегированного доступа членов этого класса к государственным постам разных уровней, включая самые высокие. Далее Скочпол отмечает:
Этот факт сам по себе, конечно, не был достаточен для обеспечения
контроля господствующего класса деятельности государства. Но в той
мере, в какой члены господствующего класса достигали сознательной коллективной организации на высших уровнях существующих
структур имперского государства, они могли бы быть способны препятствовать, создавать обструкцию монархическим начинаниям,
которые угрожали их экономическим интересам. Такая обструкция
в качестве кульминации могла выражаться в осознанных вызовах автократическому политическому руководству — и в то же время она
могла иметь достаточно непреднамеренное следствие в разрушении
административной и военной целостности самого имперского государства [Ibid., р. 49].
Здесь находит свое место и геополитическое напряжение — столкновение имперского государства с сильными внешними противниками, необходимость экстраординарной по быстроте и величине
мобилизации ресурсов, соответствующих структурных преобразований, которые прямо сталкивались с интересами господствующего класса крупных землевладельцев, имеющих свою «пятую колонну» в самом ядре имперского государства.
4.3. Социальные революции и распад государств: реконструкция...
237
Скочпол неоднократно подчеркивает удивительное
сходство между структурными характеристиками имперских
государств Бур-бонской Франций и Маньчжурского Китая перед
революциями 1789 и 1911 гг., несмотря на очевидные временные,
цивилизацион-ные и прочие различия. Это как раз два
классических случая, когда коалиции политически влиятельных и
богатых крупных земельных собственников в решающий момент
подвергли обструкции мобилизационные реформы государства.
4.3.6. Анализ случаев
4.3.6.1. Предреволюционная Франция: как продавалось и закладывалось государство. Во Франции, как показывает Скочпол, господствующий класс крупных землевладельцев давно уже не был
собственно феодальным, хотя и не был еще в полном марксистском смысле слова капиталистическим.
В то же время это был в основе единый господствующий класс — тот,
что прямо и косвенно присваивал излишки в первую очередь из крестьянского сельского хозяйства. Это присвоение излишков осуществлялось через смесь разных форм ренты и повинностей, частично
подкрепляемых правовыми институтами с доминированием землевладельцев, а также через перераспределение доходов, собираемых под
эгидой монархического государства [Ibid., р. 56].
Несмотря на сохранение сословной структуры, в предреволюционной Франции деньги значили уже очень многое. Большое количество обедневших дворян было фактически исключено из высшего класса, они могли влачить достаточно жалкое существование
в провинциях. В то же время преуспевающие промышленники и
купцы, особенно связанные с международной и колониальной торговлей, через покупку должностей в имперском государстве и через
брачные союзы с представителями обедневшей аристократии обретали социальный статус, вполне сравнимый со статусом родовой
знати. Должность в имперской структуре и особенно вхождение во
влиятельные коалиции, в свою очередь, давали новые возможности
для обогащения.
Так господствующий класс поднимался бы и падал вместе с Францией как коммерческой, но некапиталистической, аграрно-имперской
державой [Ibid., р. 59, 60].
Завидное благосостояние и знаменитая роскошь жизни предреволюционной французской знати имела обратной стороной край-
Глава 4„ ОПЫТ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ: ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
238 нюю скудость финансовых ресурсов государства. Основная
масса населения была весьма бедной (скажем, в сравнении с
Англией), и налоговые сборы с него были малы. Кроме того,
множество привилегированных групп (и прежде всего богатое
священство) было полностью или во многом освобождено от
налогового бремени. Государство нашло выход в займах под
высокие проценты у частных финансистов, которыми во многих
случаях были люди, занимавшие высокие должности в самом
государстве. Очевидно, что это резко усиливало позиции и
частный коммерческий интерес в самом сердце имперской
протобюрократии. Организационно сплочение этих коалиций шло
через «парламенты», первоначально созданные для решения
гражданских вопросов и ведения судебных разбирательств. Через
браки «денег с титулами», покупку должностей, коммерцию,
совместные усилия по противостоянию давления со стороны
высших слоев администрации все парламенты, расположенные во
всех крупных городах и провинциях, имели тесные взаимосвязи
между собой.
По иронии судьбы геополитическое давление выступило в роли
победоносной Американской войны, в ходе которой Франция помогла заокеанской колонии отделиться от Англии. Несмотря на
победу, давление оказалось роковым, поскольку огромные военные
займы требовали выплаты, и имперское государство фактически стало банкротом. Министр финансов Шарль Калон предложил в принципе верное решение — провести поземельную налоговую реформу, чтобы налоги собирались со всех земель независимо от того, кому
они принадлежат, независимо от многочисленных «привилегий».
Но к этому времени сила «пятой колонны» в лице тех же парламентов, чиновничье-коммерческих коалиций, которые и встали на благородную защиту своих «привилегий», послужила затем центром мобилизации широкого народного недовольства против монархического угнетения и всего старого режима.
4.3.6.2. Предреволюционный Китай: как и почему пала великая
империя. Дореволюционный Китай ни в каком смысле не мог быть
назван феодальным. Не было сеньоров, по отношению к которым
следовало нести повинности, и отсутствовал крепостной труд, как
в докапиталистической Европе. Крестьяне либо владели малыми
наделами (50 %), либо арендовали всю свою землю (30 %), либо часть
земли (20 %). Стержнем империи была бюрократическая иерархия
чиновников. Должности давались по результатам традиционных
4.3. Социальные революции и распад государств: реконструкция...
239
экзаменов, но это не исключало и продажи как чиновничьих
позиций, так и званий.
Между империей и крестьянами находились джентри. Скочпол
определяет джентри как класс, включающий в себя богатые семьи
землевладельцев и влиятельных (на местном уровне) чиновников.
Опасность создания местных клик достаточно хорошо осознавалась верхушкой централизованной иерархии, поэтому действовали разнообразные правила отрыва чиновников, особенно высших
уровней, от своих домашних гнезд: служба на новом месте, инспектирование только чужих территорий и т.д. Однако клановые и
семейные связи никогда не рвались, а чиновники низших уровней вообще не отъезжали и интегрировались с местной землевладельческой элитой, откуда обычно и происходили. Важно, что при
этом до самого начала XIX в. джентри не имели никаких политических поползновений вне своего локального обитания. Выход вовне был возможен лишь для индивидов и только в рамках безличной
бюрократической системы.
Важным фактором было также то, что маньчжурская династия
сама не идентифицировала себя с китайцами (ханьцами) и воспринималась широкими слоями населения, включая армию и офицерство, как культурно и этнически чуждая. Несмотря на это, до середины XIX в. Китай хоть и неторопливо, но стабильно развивался,
осваивались новые территории, росло население, а европейских
пришельцев воспринимали как еще одно варварское племя, приносящее, как и подобает, дань (в виде торговых пошлин) императору.
Базовыми факторами кризиса были, во-первых, резкое усиление европейского давления, поворотным-пунктом для которого послужили
опиумные войны, инициированные Англией в 1840-х гг., во-вторых,
иссякание земель, пригодных для сельского хозяйства при продолжающемся росте населения.
Военные поражения привели к колонизации китайских окраин, выходу из-под контроля отдаленных провинций (таких, как
Индокитай, Сиам, Средняя Азия), последующему делению Китая
на «зоны влияния» между Англией, Францией, Германией и Россией, а также введенному Англией режиму «свободной торговли».
Последний привел к перенаправлению ресурсных потоков от локальных рынков и централизованного перераспределения к международным рынкам, соответствующему повышению цен, росту
социального неравенства между слоями населения и регионами Китая. Волны крестьянских бунтов в середине (тайпины) и конце
Глава 4. ОПЫТ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
240
XIX в. («боксеры») были подавлены преимущественно с опорой на
джентри, которым затем центральная власть пошла на уступки. Их
итог состоял в том, что еще большая часть ресурсов оставалась на
местном уровне, а джентри стали практически бесконтрольны со
стороны имперской администрации.
Резкое усиление геополитического давления в форме сокрушительного поражения в войне с Японией 1895-1896 гг. привело к
необходимости реформ. Сверхубыли организованы местные ассамблеи, с помощью которых предполагалось подключить джентри к
имперским планам мобилизации ресурсов для ускоренного военно-технологического прогресса. Но, по выражению Мэри Райт,
«реформа разрушила реформирующее государство» [Wright, 1968;
цит. по: Skocpol, 1979, р. 78]. Местные ассамблеи быстро стали
ничем иным, как официальными институтами консолидации и политической активности местных клик джентри, которые уже были
к этому времени настроены националистически и антиманьчжурски. Усилились также сторонники «конституционализма», с которым джентри ассоциировали защиту своих локальных интересов,
децентрализацию, причем вместе с национальной независимостью и прогрессом. Парадокс состоял в том, что в тех условиях только возврат к централизации мог бы обеспечить целостность империи, независимость и прогресс. Когда в 1910г. национальная ассамблея собралась в Пекине, выборные джентри потребовали
создания парламентского правительства, к чему маньчжурская имперская верхушка была совсем не готова. Встретив резкий отказ,
разочарованные и разгневанные депутаты вернулись домой, после
чего нужен был лишь повод для раскручивания колеса революции
и имперского распада (толчком послужил конфликт в провинции
Жешвань по поводу центральной или местной принадлежности
строящихся железных дорог).
4.3.6.3. Путь к революции в России. После краткого обзора становления Великой державы от Петровских реформ Скочпол начинает анализ с освободительной реформы 1861 г., которая была, как
известно, следствием унизительного поражения бывшего «жандарма Европы» в Крымской войне 1854-1855 гг. То, что сама реформа
была проведена, показывает слабость землевладельческого класса в
России в тот период. В этом смысле реформа 1861 г. является контрастом по отношению к попыткам имперских реформ в предреволюционной Франции (см. 3.4.6.1) и Китае (см. 3.4.6.2), зато напо-
4.3. Социальные революции и распад государств: реконструкция...
241
минает прусскую реформу 1807 г. (см. 4.4.6.4). Однако далее начи
наются существенные различия между ходом событий в Пруссии и
России.
*
В Пруссии юнкеры были не только полноправными хозяевами, но
и организаторами крупных аграрных хозяйств, поэтому им удалось с
помощью государства достаточно быстро перевести производство на
новые интенсивные технологии. Резкий рост отдачи от сельского хозяйства дал возможность инвестировать тяжелую промышленность и
военное производство, что послужило основой для последующего роста могущества Пруссии, а позже — Германской империи.
В России организация аграрного производства традиционно и
почти повсеместно находилась в руках крестьянской общины, или
«мира». После реформы 1861 г. помещики и вовсе утратили какойлибо организационный контроль над производством на крестьянских землях. У помещиков, как правило, просто не хватало ни желания, ни средств даже на своих землях внедрять и развивать новые
технологии. Необходимость модернизации сельского хозяйства
осознавалась крупными государственными деятелями, такими как
Витте и Столыпин, но все их попытки не привели к существенным
результатам.
Создание представительных собраний (земств и городских дум)
повысило самоорганизацию местных процессов, прежде всего в
плане развития образования, здравоохранения, инфраструктуры. В
то же время это усилило потенциальный политический вес местных элит (как в предреволюционных Франции и Китае), которые
до этого времени были практически атомизированы (как в предреформенной Пруссии и в Китайской империи до XIX в.).
Скудость ресурсов, поступающих от сельского хозяйства, заставила царское правительство искать иные источники для подъема
военно-промышленного комплекса. Ими стали массированные и
постоянно растущие внешние займы (преимущественно французские). Основное экономическое бремя легло на плечи крестьян и
промышленных рабочих (в большинстве своем вчерашних крестьян). Поражение в Японской войне привело к массовым крестьянским и рабочим восстаниям, а также к кризису легитимности царского самодержавия среди широких слоев населения, включая политически активную буржуазию и интеллигенцию (см. теорию
Коллинза, 4.4.2).
Октябрьский манифест был уступкой либерализации, весьма
сходной с организацией парламентов и ассамблей в предреволюци-
242
Глава 4 ОПЫТ
·
ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ: ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
онных Франции и Китае. Вслед за Чемберленом Скочпол считает,
что продолжение массовых волнений в 1906-1907 гг. было обусловлено попросту «оголенностью», т.е. практическим отсутствием войск
в Европейской части России. Она отмечает, что по мере возврата
основных военных сил с восточного фронта и Маньчжурии царское правительство, жестоко подавляя бунты на местах, фактически
постепенно отменило большинство политических уступок манифеста [Skocpol, 1979, р. 95]. Однако это привело не к угасанию оппозиционной политической активности, а к ее усилению, причем в
радикальных и даже революционных направлениях. Случившееся
еще раз показывает, насколько опасно для государственной элиты
и самой государственной целостности дать вначале возможность
ранее отсеченным от политики группам сплотиться, а затем резко
разочаровать их в ожиданиях.
Все эти накопленные факторы сыграли свою роль, когда началась Первая мировая война 1914 г.
Во-первых, из-за своей крупной внешней задолженности Россия оказалась сильно связанной обязательствами с союзниками
(особенно с Францией). Без этого она вполне могла бы ограничиться более скромными или даже символическими кампаниями
с Австрией — собственно, с ней только и был конфликт из-за
Сербии. Военные обязательства России во многом связывались с
величиной армий, которые она должна была поставить против врагов стран-кредиторов. Добавим, что сыграл свою роль и идущий из
далекого прошлого «греческий проект»: в марте - апреле 1915г. Россия оформила соглашение с Францией и Англией об удовлетворении территориальных притязаний России на Константинополь
и южные проливы. К крупной войне с Германией Россия оказалась еще не готова, что проявилось, в частности, в неспособности снабдить современным оружием призванных солдат (всего в
1914-1917 гг. было мобилизовано 15 млн человек, причем многие из новобранцев вообще «воевали» безоружными). Большую
роль также сыграла крайняя слабость транспортной инфраструктуры (особенно в сравнении с германской).
Во-вторых, первоначальный общенациональный энтузиазм и
патриотическая сплоченность общества по мере продолжающихся
поражений сменились настроениями 1905 г. Многочисленные комитеты помощи армии и раненым, «Земгор», а также «особые совещания» по обороне, продовольствию, топливу и перевозкам, включавшие интеллигенцию, буржуазию и часть дворянства, стали слу-
4.3. Со революции и распад государств: реконструкция...
243
жить уже скорее не воюющему самодержавию, а
конституционным, антивоенным, иногда даже революционным
настроениям.
В-третьих,»солдатские (вчерашние крестьянские) массы, не понимая цели войны, терпя голод и лишения, хорошо помнили постоянное экономическое угнетение, безжалостное подавление крестьянских бунтов десятилетней давности; теперь же, получив оружие,
они стали легко поддаваться на антивоенную и антисамодержавную пропаганду. Наконец, решающую роль сыграли отсутствие государя в Петрограде, ненадежность столичного гарнизона, дезорганизация в подвозе продовольствия. Вслед за хлебными бунтами,
рабочими забастовками и демонстрациями в марте — феврале 1917г.
последовали переход петроградского гарнизона на сторону восставших, фактическая смена власти в Петрограде, последующая волна
восстаний в основных городах империи и отречение царя. Опять-таки
важную роль вновь сыграла теперь уже полная «оголенность» территории от потенциального применения государственного насилия —
практически все войска и офицеры, которые могли бы пытаться подавить бунты, были либо на германском фронте, либо в большой
степени деморализованы. Дальнейшее — это уже собственно история самой революции.
Можно видеть, что случай России не вписывается в данную первоначально идеально-типическую конструкцию социальной революции в аспекте классового конфликта между землевладельческим
классом и классом имперской бюрократии (случаи Франции и
Китая с известными оговорками вполне вписываются в схему).
Действительно, большая часть русского офицерства (читай: дворян-помещиков) в Гражданскую войну оказалась на стороне контрреволюции. Сам класс помещиков был политически весьма слабым во все время существования Российской империи. Почему же
произошла революция? Отталкиваясь от анализа Скочпол, мы предложили бы в качестве объяснения следующие причины.
Во-первых, предыстория революции 1917 г. (с ее «буржуазным»
и большевистским этапами в феврале и октябре) указывает на то,
что вследствие освободительных и либеральных реформ второй половины XIX в., Японской войны и революции 1905 г., последующих конфликтов царской власти с Думами и стоящим за ними обществом сформировалась весьма широкая коалиция интеллигенции,
буржуазии, обедневших помещиков, радикально настроенной студенческой молодежи со связями в рабочих и крестьянских двю^сениях. Кроме того, это рыхлое и широкое движение имело внутри
Глава 4. ОПЫТ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИИ
244 домены партийной организации от кадетов до радикальных
социал-революционеров и социал-демократов. Данная коалиция и
послужила заменителем класса землевладельцев в схеме Скочпол.
Именно с этой коалицией, персонифицированной в Думе М.В.
Родзянко, и произошел раскол класса имперской бюрократии и
офицерства.
Во-вторых, геополитическое давление и связанные с ним экономические лишения были на порядок больше в России, терпящей
поражение в Первой мировой войне, чем в предреволюционных
Франции (одержавшей победу в Американской войне) и Китае (который хоть и испытывал иностранное вмешательство, но отнюдь не
вел в J911 г. широкомасштабную войну).
В-третьих, по-видимому, сыграл роль сдвиг значимости ресурсов. В преимущественно аграрных обществах, какими являлись
предреволюционные Франция и Китай, главным ресурсом оставалась земля, соответственно смертельно опасным и в конечном счете фатальным был раскол имперской центральной администрации
землевладельцев. Россия также оставалась во многом аграрной империей, если судить по занятости большей части ее населения. Однако главными ресурсами во время Первой мировой войны были
уже вооружение, влияние на солдатские массы, а также организация подвоза продовольствия, топлива и боеприпасов. Иными словами, центр значимости ресурсов сместился от аграрного сектора в
секторы организации, инфраструктуры и пропаганды. Но этим ресурсом как раз и овладела та самая широкая рыхлая коалиция (в
форме всевозможных совещаний и комитетов помощи фронту), что
послужило важнейшим фактором успеха революции и гибели Российской империи.
Последующая история революции подтверждает данный тезис.
Временному правительству не удалось сохранить власть прежде всего
из-за неспособности совладать с «рыхлостью» стоящей за ним коалиции, из-за проигрыша Советам и особенно большевикам в пропаганде, способности к жесткой организации власти на местах и обеспечению ресурсных потоков. Политические позиции большевиков в
деревне первоначально были весьма и весьма слабыми (скажем, в
сравнении с популярностью эсеров). Несмотря на это, большевики
благодаря традициям конспиративной партии «ленинского типа»,
союзу с железнодорожниками и весьма дисциплинированными революционными матросами оказались неожиданно сильны не в аграрной, а именно в новых важнейших сферах (пропаганда, власть
на местах и ресурсные потоки), что в конечном счете и позволило
4.3. Социа/ ъные революции и распад государств: реконструкция...
245
им одержать верх в ходе революции, а затем победить
в чуть ли не безнадежной Гражданской войне.
Скочяол использует также метод единственного различия, показывая, что некоторые имперские государства, такие как Пруссия и
Япония, смогли ответить на геополитический вызов, успешно проведя структурные преобразования и избежав социальных революций.
Проследим вслед за анализом Скочпол, в чем же состояли эти существенные отличия. Релевантными историческими случаями являются прусская реформа 1807 и революция Мэйдзи 1868—1873 гг,
4.3.6.4. Первый контрапункт: прусская реформа 1807 г. Успешная
прусская реформа была проведена непосредственно после того, как
прусская армия потерпела разгромное поражение от Наполеона в
1806 г. В то же время характер наполеоновских войн был таков, что
итоги военного сражения достаточно быстро получали дипломатическое выражение. К западу от Эльбы земли переходили к
Франции, зато к востоку от Эльбы сохранялась монархия Гогенцоллернов и подтверждалась ее политическая независимость. Тут
же началась реформа, суть которой была бюрократической: централизованное государство с резко возросшими полномочиями министров обретало способность мобилизовать ресурсы, что фактически было отменой существенных экономических позиций прусских землевладельцев — юнкерства.
Землевладельческая элита должна была в форме обструкции давать отпор этим поползновениям согласно изложенной выше концепции имперского государства. Действительно, такие попытки были,
и Скочпол говорит о них (к примеру, требования воссоздать правительство Standestaat — монархию под контролем децентрализованных дворянских ассамблей). Однако бюрократическая реформа оказалась успешной. Почему? Главным объяснением для Скочпол служит специфика самого Прусского государства до реф ормы.
Известно, что Пруссия была «не страной с армией, а армией со страной» [Ibid., р. 106]. Государственная бюрократия не отличалась многочисленностью (как во Франции, России или Китае), но была организована по жесткому армейскому принципу. Должности, по крайней мере значительные, продаже не подлежали. Коррупция среди
чиновников была крайне низкой, поскольку подозрение в нечестности и неподчинении могло повлечь за собой арест, заключение и даже
смертную казнь. Главное же то, что юнкеры, имея практически полную власть в принадлежащих им землях, попадая в прусскую ар-
246
Глава 4. ОПЫТ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ: ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
мию или администрацию, сразу становились легко
управляемыми отдельными элементами действующей военнобюрократической машины. Это значит, что внутри имперской
администрации не было коалиций, которые только и могли
составить
серьезное
противодействие
государственной
централизованной политике.
4.3.6.5. Второй контрапункт: революция Мэйдзи в Японии. Казалось бы, совершенно иначе проходила серия государственных реформ
в Японии. Толчком послужил геополитический кризис — усиливающееся давление иностранных морских держав (прежде всего Англии
и Франции), попытки заставить открыть порты для иностранной торговли и опасность колонизации. К этому времени Япония была весьма
рыхлым имперским государством со слабым сегуном во главе и сильными местными главами администрации дэймё, опиравшимися на
самураев как военную и бюрократическую силу. Именно главы слабейших провинций при использовании сил самураев совершили в
1868 г. государственный переворот, заменив сегуна на императора,
после чего последовала серия успешных реформ, направленных на
построение централизованного национального военно-бюрократического государства. Почему же не было сопротивления крупных земельных собственников? Оказывается, такой класс попросту отсутствовал в Японии Токугавы. Собственностью владели крестьяне и
торговцы, но этим сословиям запрещалось носить оружие, и они полностью отстранялись от какого-либо политического влияния. Самураи же не имели прямого контроля над землями, кормились за счет
государственного жалованья, т.е. уже были фактически весьма бюрократизированы даже в старом рыхлом децентрализованном сёгунате. Соответственно в такой среде и не могло возникнуть сильного
сопротивления военизации, централизации и бюрократизации всей
Японии. Крестьянские восстания происходили и раньше и существенно участились во время революции Мэйдзи, а также в ходе последующих реформ, но этот классовый протест снизу никак не мог
помешать идущему процессу, поскольку не было раскола среди элит.
4.3.7. Теоретические выводы Т. Скочпол
Скочпол останавливается на стадии эмпирических обобщений,
которые формулирует таким образом:
1. Государственные организации допускают административный и военный распад, когда подвергаются интенсивному давлению со стороны более развитых стран.
4.3. Социальные революции и распад государств: реконструкция...
247
2. Аграрные социополитические структуры, которые способствовали
широким крестьянским восстаниям против землевладельцев, взятые
вместе, были достаточными различительными причинами социальнореволюционных ситуаций, начавшихся во Франции в 1789 г., России в
1917г. и Китае в 1911 г. [Ibid., р. 154], Эти обобщения в принципе
можно превратить в теоретические гипотезы, снабдив кванторами
всеобщности, явно обозначив формулировки общего закона и
необходимых и достаточных начальных условий. Такой подход
потребовал бы последующей проверки на всей совокупности
социальных революций и революционных ситуаций, поиска и
интерпретации аномалий, к чему Скочпол ко времени написания
работы, по-видимому, не была готова. В то же время именно
обобщающий эмпирический характер ее результатов вызвал
основной поток методических нареканий.
Во второй части работы Скочпол тоже не идет дальше эмпирических обобщений. В них она утверждает, что результаты революций получают свои формы и ограничения от существовавших социоэкономических структур и международных обстоятельств, чем
объясняет и сходства, и различия между исходами трех революций
(во Франции, России и Китае). По сути дела, здесь заложены основы для последующей теоретизации: формулированию и проверке
гипотез о том, какие действуют законы, при каких необходимых и
достаточных начальных условиях революционные кризисы приводят согласно этим законам именно к таким, а не иным результатам.
4.3.8. Роль идеологий в революциях
Можно только приветствовать обращение Скочпол к структурным, геополитическим и финансово-экономическим истокам социальных революций. Это был резонный объективистский протест
против традиционной для историков манеры объяснения в терминах «тот-то думал так-то», а «эти хотели того-то». Тем не менее при
чтении книги остается впечатление, что с водой выплеснули и ребенка. Все рассмотренные случаи показывают чрезвычайную важность настроений, установок, интересов разных групп и слоев общества. Неверным будет сказать, что это непредсказуемая и совершенно свободная человеческая субъективность. Пренебрежение
Скочпол к такого рода концепциям понятно и оправданно. Но неверно полагать, что сознание, интересы и поведение людей прямо
механически вытекают из сложившейся объективной ситуации.
Скочпол этого не заявляет, она просто берет как данность, к при-
Глава 4. ОПЫТ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИК- ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
248 меру,
что французские парламенты были настроены
антимонархически и антиклерикально, русское общество
приветствовало падение самодержавия, но при этом почему-то
юнкеры в Пруссии были настроены вполне промонархически, а
самураям в Японии понадобился император. В результате
объяснение оказывается неполным, а задачи предсказания даже не
ставятся.
Позже, после критики книги Сьюэллом [Sewell, 1996], Скочпол
показала, что вполне отдает себе отчет в большой значимости фактора идеологии в революциях, кроме того, в противовес примитивным интерпретациям (например, идеология Просвещения привела
к французской революции) она дала весьма трезвую характеристику реального положения дел в этой сфере.
Историки, социологи и политологи (political scientists) не особенно
выигрывают, полагая, что набор идей — будь то интеллектуальные
продукты или культурные каркасы (frameworks) с более неформальным обоснованием — является «конститутивным для социального
порядка». Скорее, сосуществуют множественные культурные идиомы, они побеждают, либо приходят в упадок, либо смешиваются в
ритмах, которые должны быть исследованы интеллектуальными и
социокультурными историками. В любой данный период культурные идиомы берутся на вооружение деятелями, находящимися в
конкретных ситуациях, поскольку они пытаются осмыслить свои
действия и самих себя в отношении к другим деятелям. Можно быть
уверенным, что будет (определенная) разница, какая идиома или
смесь идиом доступна для взятия на вооружение имеющимися группами. Действительно, сами определения групп, их интересов и их
отношений друг к другу будут испытывать влияние культурных идиом. Но выбор и использование доступных идиом — и особое напряжение, которые вырабатывается между ними, — будут также испытывать влияние социальных и политических ситуаций действующих
групп, а также задач, которые им нужно выполнить относительно
друг друга [Skocpol, 1996, р. 204].
Далее Скочпол дает продуктивное различение между культурными идиомами и идеологиями, фиксирует свою концептуальную позицию относительно отношения структурных и субъективных (культурных, идеологических) факторов в социальных революциях.
Я предпочитаю сохранить термин «идеология» для систем идей, развертываемых как осознанные политические аргументации политическими деятелями. Идеологии в этом смысле развиваются и развертываются особыми группами или альянсами, вовлеченными в текущие
политические конфликты или попытки оправдать использование государственной власти. Когда политические деятели конструируют
идеологические аргументации для конкретных целей, связанных с дей-
4.3. Социальные революции и распал государств: реконструкция...
ствиями, они неизменно используют или берут во внимание имеющиеся культурные идиомы, причем эти идиомы могут структурировать их аргументации в частично непреднамеренных направлениях.
При этом они также могут развить новые идеологические аргументы в
ответ на нужды самой развертывающейся политической борьбы. Концептуализируя таким образом по отдельности «культурные идиомы» и
«идеологии», можно проследить взаимодействия нонинтенционалистского (т.е. структурного, характерного для самой Т. Скочпол. - Н.Р.)
и интенционалистского аспектов идей в революциях, что я и пыталась
сделать в книге «Государства и социальные революции», исследуя классовые и государственные структуры в отношении к целям и способностям действующих групп [Ibid.].
Несмотря на разумность и эвристичность сделанной концептуализации, ясно, что теория роли идеологий в революциях так и не
была построена.
Здесь нет возможности развертывать теорию субъективных факторов в социально-политических процессах, поэтому попробуем
только наметить некоторые эвристические подступы к такого рода
исследованию. Идеологии возникают не из воздуха, а являются продуктом духовного производства: есть вполне определенные группы
со своими лидерами, которые вынашивают, создают и распространяют социально-политические взгляды и системы идей„ Как правило, в каждый момент, особенно в кризисные времена, имеется
веер альтернативных идеологий.
Наиболее тонкий и сложный вопрос — определение того, какие
условия необходимы и достаточны для того, чтобы одна идеология
начала побеждать (становится более распространенной среди влиятельных групп населения). По-видимому, теория должна учитывать следующее:
а) культурный фон, включающий как общий имеющийся набор
«культурных идиом» (по Скочпол), так и установки основных со
циально-политических групп в роли своего рода «фильтра» новых
идей на соответствие архетипам (ход к культурологии и цивилизационному подходу);
б) историю успехов и поражений конкурирующих идиом
(пред)идеологий (принцип инерции успешных стратегий);
в) статус, легитимность авторов идеологий (веберианский взгляд
и социологическая теория референтных групп);
г) причины их альянсов с теми или иными социальными груп
пами и классами (что всегда значимо для самого содержания и на
правленности идеологий — марксистский взгляд);
250
Глава 4, ОПЫТ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ: ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
д) фактор переноса на идеологии флера геополитического успе
ха, который был достигнут при лидерах, исповедующих данную иде
ологию (теория Р. Коллинза);
е) факторы выбора того или иного идейного направления поли
тическими деятелями и группами, что, вероятно, должно включать
уже указанные выше пункты а—д, увязанные в целостную концеп
туальную модель.
Позже, при развертывании насильственных конфликтов и по
мере усиления одной из идеологий, остальные либо полностью теряют популярность, либо подчиняются и ассимилируются с сильнейшей. Это происходит по той простой причине, что социально
активные индивиды и группы в своем большинстве не желают оставаться на стороне побежденных (действие фундаментального фактора страха - также аргумент Р. Коллинза). Кроме того, внешний
успех идеологии, как правило, служит убедительным «логическим»
доводом ее правомерности (побеждает тот, за кого Бог; какое учение сильно, такое и верно).
4.3.9. Уроки Скочпол
4.3.9.1. Не бояться отдаленных сравнений. Не может не показать
ся скандальным сопоставление великой и славной французской ре
волюции XVIII в. с тем, что произошло в одном из «медвежьих уг
лов» человеческой истории - полуколонизованном Китае в начале
XX в. Следует принимать как должное, что традиционные историки
еще долго будут твердить о несравнимости и несопоставимости слу
чаев в истории, далеко отстоящих друг от друга во времени, геогра
фическом и социокультурном пространстве. Вместе с тем если явно
и четко задать основания для подбора сравниваемых случаев, то в
полном соответствии с требованием Дюркгейма анализу должны под
лежать в принципе все случаи, подпадающие под выделенные кри
терии, где бы и когда бы они ни имели место [Дюркгейм, 1895, 1995].
4.3.9.2. Дополнять позитивные случаи негативными. Глубина, сила
и выигрышность анализа Скочпол существенно возросли благода
ря тому, что она дополнила рассмотрение трех позитивных случаев
(успех социальной революции во Франции, Китае и России) нега
тивными случаями отсутствия или неуспеха восстаний в Японии,
Пруссии и Англии. В принципе это еще одно подтверждение боль
шого потенциала объединенного метода сходства и различия Бэко
на — Милля.
4.4. Законы геополитики и легитимность: реконструкция...
251
4.3.9.3. Не бояться делать смелые теоретические обобщения, допускающие возможность предсказаний. Этот урок носит, скорее, негативный характер, поскольку сама Скочпол воздержалась от жестких теоретических формулировок. В результате наиболее сильная
логическая критика, прозвучавшая по поводу ее работы, состояла
как раз в том, что Скочпол всего лишь сделала очередное эмпирическое описание в рамках предзаданной теоретической парадигмы,
втом, что ее построения нефальсифицируемы [Burawoy, 1989; Kiser
and Hechter, 1991].
Есть ли авторы, которые берут на себя смелость и ответственность формулировать в явном виде законы теоретической истории,
касающиеся не отдаленного «археологического прошлого» (как у
Карнейро), а современности, более того, которые осмеливаются
делать конкретные натуральные предсказания на основе этих законов? Увы, таких совсем немного, но они есть. И самой яркой фигурой здесь является американский социолог Рэндапл Коллинз.
4.4. Законы геополитики и легитимность:
реконструкция исследовательской
программы Р. Коллинза
Первые значительные публикации Коллинза относятся к началу
1970 г., поэтому уже можно проследить за прошедшие почти три десятилетия, как он строил (сознательно или нет) свою долговременную стратегию исследования социальной реальности. Начал он с построения достаточно общей и абстрактной теории конфликтов [Collins, 1975], затем
обратился к теории государства, легитимности и геополитики [Collins,
1986]. Параллельно он развивает теорию солидарности и ритуала, власти
и собственности [Collins, 1982, 1986]. Затем начинаются разнообразные
приложения: к сравнительному анализу устойчивости современных
сверхдержав, к геополитическим основам динамики доаграрных обществ
[Collins, 1981], к социологии любви и брака [Collins, 1982]. Опять-таки
параллельно развивается теория рынков, синтезируется с уже имеющимися теориями [Collins, 1992], после чего вновь начинаются самые экзотические приложения: тут и происхождение капиталистических отношений в средневековых монастырях Европы, Китая и Японии [Collins, 1997],
и анализ современного развития Германии, и специфика сексуального
рынка в обществах охотников-собирателей. Помимо этих тем Коллинз
постоянно работал над логическими, семантическими аспектами научного дискурса [Collins, 1984], занимался проблемами социологии образования [Collins, 1979], детально изучал огромное наследие Вебера
2^2
Глава 4. ОПЫТ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ: ПРИМЕРЫ УСПЕШНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
[Collins, 1986], написал фундаментальный труд по социологии философских школ [Collins, 1998].
В последующем изложении мы коснемся только одной линии в исследованиях Коллинза — развития геополитической теории.
4.4.1. Постановка проблемы геополитической динамики
Рэндалл Коллинз, уже имея опыт построения теории конфликтов [Collins, 1975], поставил перед собой задачу распространения ее
на сферу государственной власти.
Расширяя теорию конфликтов, я решил подойти серьезно к определению Максом Вебером государства как монополизации легитимной
власти над территорией. Обращение этого определения в объяснительную теорию означает отношение ко всему в нем как к переменным
[Коллинз, 2000а, с. 234].
Обратим внимание на этот весьма нетривиальный подход к теоретизации предметной области: берется жесткое статическое определение, уже доказавшее свою силу и конструктивность; каждое
понятие в нем «раскачивается», превращается в понятие-переменную, т.е. понятие, объемлющее ряд значений, которые соответствуют некоторой шкале. Территория может быть большей или меньшей, легитимность власти над ней может быть более высокой или
более низкой, каждая часть территории может иметь монополию
той или иной власти либо не иметь такой монополии (быть спорной, быть под совместным протекторатом и т.п.). Соответственно
мощь государства определяется его способностью утверждать монополию власти, уровнем ее легитимности и величиной контролируемой территории. Далее идет проблематизация отношений
между переменными и проблематизация условий, определяющих
изменения в этих переменных: почему растет или сокращается территория, почему растет или падает легитимность власти? Ответом
на такого рода вопросы и должна стать теория. Результатом стала
теория условий, которые определяют геополитические подъемы и
упадки территориальной власти, вместе с последствиями, вытекающими из этих изменений власти [Ibid.].
4.4.2. Теоретизация легитимности
Р. Коллинз — автор книги о социологии М. Вебера, он сам называет себя веберианцем и соответственно черпает основополагающие постулаты (ядро своих теорий) из наследия духовного отца.
4.4. Законы геополитики и легитимность: реконструкция...
Сетуя на то, что широко известными стали только статические представления Вебера о легитимности (три классических типа авторитета — традиционный, харизматический и правовой рациональный),
Коллинз подчеркивает значимость динамического фактора изменения легитимности, который обозначен в главе «Политические
сообщества» книги Вебера «Экономика и общество» [Weber, (1922)
1968, р. 901-1372]. Согласно Веберу, этот фактор напрямую связан
с внешней политикой г